Вера Полозкова (mantrabox) wrote,
Вера Полозкова
mantrabox

Categories:
  • Mood:

Corps de Ballet. Bolshoi Theatre. Moscow, USSR

Большой театр внутри совсем не большой. Когда стоишь на сцене, он вообще игрушечный. Со сцены можно дотянуться до грифов шести контрабасов, стоящих в оркестровой яме, до арфы, а еще можно по узкому красному переходу у левого края сцены выйти в пустой темный зрительный зал, где горит одна фиолетовая лампа над креслом режиссера. Но режиссер Ноймайер ходит по сцене с толстой переводчицей или сидит в первом ряду.

Сцена Большого синяя, с синими кулисами, и когда день, кажется, что занавес в мелких пулевых ранениях, будто изъеден молью – Господи, думаешь ты, - но спустя два часа эти дырочки в занавесе становятся звездами – за сценой пять мощных прожекторов. Еще за сценой потолки метров пятнадцать, огромные колокола Собора Парижской Богоматери, Медные всадники, пестрые задники, пыльные лестницы из ниоткуда в никуда, российский триколор и над ним огромная надпись «Курить воспрещается», литые ромеоджульеттинские балкончики, и печальные мальчики в трико пытаются в прыжке развернуться на триста шестьдесят так, чтобы носком приземлиться в ту же самую точку.

Нина Ананиашвили в шерстяных гетрах выходит на пуантах за кулисы и звонит по служебному телефону (внутренние телефоны большого четырехзначны: 1340 – электрики, 3120, предположим, дирекция), - разговаривает, стоя на самых носочках, потому иначе на пуантах неудобно; балетные мальчики и девочки надевают поверх пуантов тапки, и смешно стучат гипсом изнутри при каждом шаге – шаги широки, нарочиты и только на прямых ногах, как у деревянных лошадок.

Я не знаю, про что писать. В левой кулисе стоят старые мониторы в ржавых металлических панцирях; у мониторов лежит реквизитный головной убор балерины – веером, знаете, как у барышень девятнадцатого века, - и внутри него лежат реквизитные же очки на проволочных полукруглых дужках – девочка аккуратно уносит все это, бережно держа на ладошке. Вечером мы еще увидим ее, сейчас мы застали только самый конец утренней репетиции.

Сразу за сценой выход в гримерные («Мужчины. Солисты. Мужские артистические комнаты»); Цискаридзе делит гримерную еще с двумя премьерами Большого; у одного на трельяжном столике лежат розовые пуанты с надписью на подошве «Мастерские Большого театра. Москва, Россия» и подписано шариковой ручкой «ПЕТУХОВ». Еще стоит тренажер, чтобы качать ноги, развешаны полотенца и трико, и за зеркалами стоит картонка с размашистой подписью «To: Alexandr Petukhov. Corps de Ballet. Bolshoi Theatre. Moscow. USSR»

- А чья это шубка из обезьяньей шерсти? – дышит сарказмом стилист Манкевич.

- Пальто скворцовское, значит, шубка Коли Цискаридзе. Понюхай – если Иссей Мияке пахнет, значит, колина.

Когда я сдавала свою дубленку, высокая женщина жарко рассказывала гардеробщице:

- Ты понимаешь, мы же ретро поем; у нее прослушивание, и она тянет – «э-эй, хло-опец», а надо ниже, вот так – ээй, понимаешь; я ничего не говорю, у нее не плохой голос, ровненький, - но я специально стояла за дверью и слушала – «э-эй, хло-опец», надо по-другому, совсем не так.

У нас четыре образа и четыре смены костюма и интерьера; первый мы снимаем в помещении за ложей дирекции – стены и мебель, обитые кроваво-красным шелком с рисунком; зеркала в золоченых рамах, электрические свечи по стенам, камин. Коля приходит в черном трико, только что с репетиции; он измотан, инфернально накрашен Манкевичем и выглядит бледным врубелевским Демоном; позже, на той самой лестнице за сценой, в ослепительно белом костюме, он признается мне, что мечтает сыграть Воланда – ради одной только той сцены на лавочке Патриарших прудов.

К нам пристраивается суетливый, заикающийся, седенький и жалкий по сравнению с монументальным Марком местный фотограф, «снимающий Колю уже много лет»; они стреляют в танцовщика объективами попеременно, в маленькой комнатке за ложей дирекции на пару секунд гаснет весь свет после каждой вспышки, и Цискаридзе вскидывается:

- Миша, это вы сейчас щелкнули? Интриган!

Премьер вообще прекрасен до помешательства, и мне не хватает сил не твердить ему об этом каждую секунду (я стою и держу большую круглую хрень, чтобы бликовать светом – она похожа на щит крестоносцев) – мы работали с ним год назад, когда он вел программу, в которой я была редактором отдела литературы и помощником Липскерова; он вел блок балета. Я никогда не забуду маленькую комнатку по соседству с крошечной студией, где стоит семь больших мониторов, каждый из которых показывает ладонь, лицо клоуз-апом, вытянутый носок в дорогом ботинке или гнутую восточную бровь Цискаридзе, и пять взрослых женщин – продюсеры, сценаристки, ассистентки, Верочка – складываются вчетверо и стонут – он бооог, бооог…

Я вытаскиваю булавочки из его штанин, помогаю ему снимать реквизитные рубашки и ношу его трико, кофту и кроссовки в гримерку, с ужасом осознавая, что рост, размер ноги и талия Цискаридзе – полностью совпадают с моими собственными.

Суетливый местный Миша в очочках демонстрирует ему его на экранчике цифровичка, и Цискаридзе сокрушенно прижимает ладонь в губам:

- Боже, я старая еврейка. Тетя Циля, знаете. Из Одессы.

За сценой к нам пристраиваются две критикессы с гигантским объективом, и Коля тычет в них пальцем со своей лестницы из ниоткуда в никуда, на которую он взбирался со стула, а спускался в наши с Натой руки ( - Вы видите, все женщины у Ваших ног!) и кричит –

- Да! А вы почитайте, что они потом напишут! Что Белоголовцев бог, что Лопаткина очаровательна, а Цискаридзе? Ну кто такой Цискаридзе, им же только перерывы заполняют! Знаете, как говорила Фаина Раневская? «Критикессы – это амазонки в климаксе».

Амазонка прижимает камеру к некрасивому лицу и парирует: Мне далеко до климакса.

Цискаридзе: Однако это Вас не спасает.

Позже, пока Марк мучительно ищет розетки для света, Коля смеется:

- Критикессы остро нуждаются в одном лекарстве. Называется «Недоебит».

Пока мы носимся с костюмами, интерьерами и за бутербродами по катакомбам Большого, мы видим маленьких девочек из балетной школы, и чья-то мама стоит в коридоре, перекинув через локоть белую пачку; объявления «Туалеты только для солистов оперы, солистов балета и сотрудников, работающих на этаже солистов!!! Всех остальных просим пользоваться другими туалетами!»

Манкевич курит тонкую «вог» и смеется: Ну как же. Я солист. Вечный. Я солист балета «Шизель».

Старое дерево, ржавые перекладины, запах пыли и пота; в буфете тефтели по 25 рублей, и смертельно красивый блондинистый танцовщик, закинув на стул ноги в гетрах и розовых балетках, смотрит новости про евреев, которым в шаббат отключают кредитные карты, и хлопает от радости в ладоши; девочка с пучком и в шортиках возмущается:

- А фей сегодня не репетируют! А она ехала на прогон из Подольска, и – свободна! Безалаберность дикая, и некому пожаловаться, никого нету из руководства.

Другие с пучками, с болезненно прямой спиной словно-аршин-проглотила и в разноцветных гетрах кивают и цокают язычками.

Когда буфетчица щелкает пультом на внутреннюю трансляцию прогона, и видно сцену и скачущие фигурки, все вопят и возмущенно машут руками:

- Переключи!!!

Эпопея с едой: Цискаридзе в самом начале признается, что отдастся за тефтельку, а за Роял Чизбургер просто падет в пучину разврата; Марк говорит, что он тоже отдался бы. Цискаридзе кокетничает с Марком, бросая на него лукавые кареглазые взгляды:

- С такой внешностью Вы все можете. А в честь кого Вас назвали?

- В честь дедушки. (мечется) Я уже ничего не соображаю.

- Здесь место такое, никто ничего не соображает, - лениво бросает Цискаридзе. – Это на Вас так стены влияют.

Я беру денежку и пробираюсь через бесконечные коридоры в артистический буфет, покупаю тефтельку и бутерброд с колбасой и прихожу к Цискаридзе в гримерку, где его переодевают.

- Николай, мне не хотелось бы Вас расстраивать, но Вам придется отдаться мне.

- О. – смеется.

- Через много лет я потребую долг.

- А бутерброд кому?

- Марку.

- Он тоже должен теперь Вам отдаться?

- Вы разыграете очередность.

Позже, внизу, Марку: Мы должны теперь отдаться.

Марк, невозмутимо: Друг другу? Или Верочке?

Тефтелька осталась в суматохе нетронутой; мы потом с Натой поделили ее, бутерброд был отдан Марку, но кажется, тоже не съеден.

А потом все уехали, откланялись, отпились послесъемочного кофе; и мы пробрались в президентскую ложу и стали смотреть прогон «Сна в летнюю ночь», премьера которого состоится 22 декабря.

И вот тут я уже совсем бессильна. Это вот вы сидите одни в зале со спящими тетечками-билетершами и ассистентами режиссера; вы вообще. Единственные.
Зрители.
Еще.
Не вышедшего.
Спектакля.
Большого.
Театра.

Важно каждое слово.

И эти бесплотные девочки на пуантиках, в теплых кофточках, пестрых гетриках, тренировочных маечках; эти мальчики, разминающиеся за кулисами; эти примы, подходящие к самому краю сцены и бросающие в оркестровую яму (повисает гробовая тишина):

- Маэстро. Прошу Вас, играйте медленнее. Иначе я не могу.

Эти дебелые переводчицы в помаде и шалях; этот Цискаридзе, тянущий носочек в шпагате на полу и лучезарно скалящийся кому-то; этот момент под оглушительно прекрасный вальс Мендельсона, когда толпа ангелиц несет за примой несуществующую фату – тонкие руки держат воздух, проходя пара за парой; этот одинокий скрипач в перерыве, играющий мелодию только себе и Богу; и каждый будто в своей реальности, и все это несказанно, непередаваемо настолько, что у тебя слезы проступают, настоящие слезы.

Та девочка, что утром уносила очочки в шапочке – бестелесная, ломкая, будто из легкого пластика, маленькая, с квадратными утяжелителями на коленках («Чтобы в небо не унесло») – она была лучшей. Она и сейчас стоит у меня в глазах, как в романсе –

Я маленькая балерина,
Всегда нема, всегда нема.
И скажет больше пантомима,
Чем я сама.

И мне сегодня за кулисы
Прислал король
Влюблено-бледные нарциссы
И лак-фиоль.

И, затаив бессилье гнева,
Полна угроз,
Мне улыбнулась королева
Улыбкой слез.

А дома, в маленькой коморке
Больная мать
Мне будет бальные оборки
Перешивать.

И будет штопать, замирая,
Мое трико.
И будет думать, замирая,
Что мне легко.

Но знает мокрая подушка
В тиши ночей,
Что я усталая игрушка
Больших детей.
Subscribe

  • (no subject)

    сойди и погляди, непогрешим, на нас, не соблюдающих режим, неловких, не умеющих молиться, поумиляйся, что у нас за лица, когда мы грезим, что мы…

  • (no subject)

    грише п. начинаешь скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек: там вокруг историю взрывом отшвыривает назад, а здесь ветер идёт сквозь лес, обдувая,…

  • колыбельная для ф.а.

    сыну десять дней сегодня засыпай, мой сын, и скорее плыви, плыви словно в маленькой джонке из золотой травы вдоль коричневой ганги в синий фонтан…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments

  • (no subject)

    сойди и погляди, непогрешим, на нас, не соблюдающих режим, неловких, не умеющих молиться, поумиляйся, что у нас за лица, когда мы грезим, что мы…

  • (no subject)

    грише п. начинаешь скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек: там вокруг историю взрывом отшвыривает назад, а здесь ветер идёт сквозь лес, обдувая,…

  • колыбельная для ф.а.

    сыну десять дней сегодня засыпай, мой сын, и скорее плыви, плыви словно в маленькой джонке из золотой травы вдоль коричневой ганги в синий фонтан…