August 24th, 2009

зима

Третье письмо Бусе

Когда я умру, кто-нибудь случайный, лишний, сильно переоценивающий свою роль в моей жизни примется писать обо мне книгу, исполненную пафоса, слащавости и неправды; поровну лести, упоения собственной причастностью и омерзительных мелочей; я ее уже читаю по кускам в разных местах, и она меня ужасно веселит. Знай же, Буса, что на самом деле я была девочкой, красившей ногти в фиолетовый цвет, плохо переносившей операционные вмешательства, попытки думать о времени, старении, необратимости, разлуке, избыточном весе и всем том, что непознаваемо. Я была девочкой, мечтавшей о диктофоне для мыслей, о фиксирующем устройстве для снов, чтобы можно было пересматривать потом в хорошем разрешении и показывать друзьям, в каких порой диких ролях им приходится сниматься; я была человеком, в чьем сознании краешек короткой мальчишьей стрижки и голой шеи сменяется картинкой о том, как прозрачно будет выглядеть мир, когда я стану смотреть на него без помощи глаз; о том, что можно вычитать книгу бытия в одной инструкции к телевизору – и ни одной светлой мысли в «Войне и мире», все зависит исключительно от читающего; о том, что я дожила до неприятного времени, когда должна миру больше, чем он мне – а так приятно было обвинять его в скаредности и немилосердии.

О том, что я жалею всех, кроме себя – размещающих анкеты на сайтах знакомств, поющих со сцены свою песню двадцатилетней давности, сомневающихся, стареющих, бессмысленных, как искусственные цветы – а себе не прощаю ни дня болезни, бесплодной рефлексии, лени, никчёмности, растерянности; с другой стороны, будь я к себе терпимей, я была бы никем.

Вот о чем я думаю сейчас, Буса: чтобы человек стал собой и осуществил собственное предназначение, его нужно лишить вообще всего. Лучшие книги пишутся из тюрем, в разлуке, в нищете и заброшенности. Ты начинаешь реализовывать собственную гениальность, только если отобрать у тебя всё, кроме неё; потому что это тяжелое дело, и ты всегда найдёшь, чем отвлечься и оправдаться, покуда у тебя последовательно не отберут все твои игрушки, каждое твое алиби: славу, деньги, любовь, друзей, интернет, библиотеку и холодильник с банкой оливок.

Я сяду писать свою лучшую книгу, исполненную света, нежности, воздуха, правды и иронии, когда у меня не останется никакой надежды; это будет мой способ спастись. Оборудовать себе славный вымышленный мирок и в нем обретаться, покуда не полегчает.

Пока мне везет на хороших врачей, пока живая мама подает мне теплый обед, пока самый труднопредсказуемый красавец из наших знакомых звонит спросить, как я себя чувствую, и девочка с залихватской короткой стрижкой подходит сфотографироваться со мной на Пикнике, - я буду нема, как рыба. Пока все это есть у меня, я этому не рада, потому что у меня нет моей лучшей книги. Когда я сяду писать ее, я буду ей не рада, потому что мне нужно будет всего-то немного денег, любви и понимания. Хвала тем, Буса, кто умеет писать великие книги, когда у них ничего не болит. Мы все пишем, как известно, из компенсаторных соображений; чем большие пустоты нужно восполнить, тем красноречивей у нас получается.

***
Вот еще что поражает меня; парадокс того же рода: я выхожу из вагона на станции метро «Сокол», поднимаюсь по лестнице и пытаюсь объяснить себе мысленно, что нужно делать, чтобы прожить всю жизнь с человеком, которого я люблю; чтобы избежать ссор и разногласий; чтобы не приесться друг другу; чтобы состояться по отдельности и сделать много прекрасного вместе; чтобы не утопиться один в другом, не замкнуться, но и не потерять такую хрупкую связь с внутренней жизнью друг друга; чтобы не копить обид, не терять желания, вырастить умных детей; я знаю, как все это сделать и где-то после турникетов, на ступеньках к выходу в город вдруг говорю себе: будет такой день, когда ты уйдешь от него и даже не пожалеешь об этом. Не пытайся сейчас себе этого представить, это невозможно. Просто будет такой день – ты будешь продолжать знать, как прожить с ним счастливую жизнь, но жить ее больше не захочешь, и в этом даже не будет драмы. Я толкаю стеклянную дверь в «Метромаркет» и говорю себе: до этого далеко, поэтому прекрати думать об этом, бояться и загадывать на будущее, ей-богу, еще успеешь. Я чиркаю взглядом по витрине магазина одежды, огибаю девушку с флаерами, и долгую блаженную секунду мне удается не думать совсем ни о чём.

***
«Всё, что от Бога – то не твоё», - говорит Влад, иллюстрируя мою мысль о том, что мне всегда нужно что-нибудь такое, чего у меня нет и не может быть.

Я люблю мужчину, который выше моего понимания. Я хочу дружить с людьми, чьи мотивации для меня непостижимы. Я хочу быть красавицей, которой не рождена. Я хочу писать языком, мне несвойственным.

Я хочу быть японцем. Бас-гитаристом. Кошкой. Кремом для тела из вишневых косточек.

Хотя лучше всего у меня получалось бы быть собой, наверное – девочкой с долгой косой, в грубых ботинках, пишущей стихи от первого лица, о безответной любви, в строчку, брикетами, на несколько страниц. Но как же это скучно делать из года в год. Всё, что я делаю – это попытка в каждую следующую минуту быть кем угодно, только не собой. Иногда мне это удаётся. Тогда я счастлива – ровно до того момента, пока не обживусь в этом новом чувстве, не позволю ему составлять меня, как и всем прочим, и не доживу до дня, когда оно мне осточертеет. Это происходит очень быстро, Буса. Тогда приходится снова решать, кем быть.

***
Я развлекаюсь только тем, что играю с оптикой: я схожу к чертям с ума, обрастаю паранойей, пытаюсь выбраться из навязчивости, как оса из смолы, и только глубже погружаюсь в неё – это город такой, здесь со всеми так – поскольку страна от века культивирует не действие, а страдание и мучительное раздумье о несделанном – старая Европа, рождаемость падает, уровень самоубийств растёт, и все мы вымрем от ума когда-нибудь – планета перенаселена, и нас мало кто хватится – система, галактика, системы галактик, вселенная, система вселенных.

Ещё один мальчик, сейчас сердце мира, вершина стремлений, аккуратно, по контуру, вырезанный кусок мечты, воплощённая богова любовь, симфония, самый чистый, самый дорогой, самый подсаживающий наркотик, средоточие всей неприкаянной, отчаянной красоты в мире, любимое плечо, смех, которым простёгивает тебя, как плоским камушком – воду, заставляет поёживаться от счастья, от одного воспоминания о поцелуе закладывает уши, как на большой высоте – через три года смешная или драматичная – сколько выпьешь – история, рассказываемая знакомому в баре – через десять лет детское увлечение, почти неотличимое от предыдущих – через тридцать лет картинка, на которой непонятно, кто изображён.

Что из этого любить, за что из этого драться, если все такое ничтожное издалека? Всё любить, и за всё драться, и всем жертвовать ради единственной улыбки; мы сами мелочи в мире мелочей, и нас видно, только если мы как-то особенно светимся.

Четвёртое письмо Бусе

Вот что убивает меня, Буса: относительность всего. Она единственное в мире, что абсолютно.

Великое – это то, что люди выбрали считать великим; кто-то, чья воля оказалась сильна, назвал нечто великим и в ту же минуту сделал таковым. Сам создатель, например. Кто-то, кто был очень уверен в том, что делает, разглядел нечто в необозримом множестве созданного людьми, извлёк это на свет божий и прославил; только-то. Люди в большинстве своём не любят выбирать, проводить исследования и в муках добывать себе собственное мнение; они соглашаются с признанным до них, принимают его за аксиому. Мы не задаем себе вопросов, велик ли Толстой, гений ли Моцарт. Мы приняли это так же безоговорочно, как законы физики. Кто-то первый, кто назвал великое великим, мог быть пристрастен, близорук, ленив, нелюбопытен и сорок раз неправ; но ему поверили. Из всякой эпохи человечеству нужен всего один гений в каждой из областей искусства, иногда – сразу на несколько стран; все остальные подражатели, завистники или идеологические враги: они подаются с гением в качестве гарнира. Гений случаен, как дерево в лесу, в которое попадает молния, - но он отныне олицетворяет эпоху. Гением, чтобы не очень углубляться в контекст, выбирают того, кто сам был уверен, что гений, и редко забывал об этом напомнить окружающим – как вот Дали, например, - или того, кого гением назначил его друг, ученик или поклонник, звучавший убедительнее прочих. Все остальные подлежат забвению, Буса; в кадр они не попадают. Несмотря на то, что могут быть равны гению во всем, кроме удачи им прослыть. Гениев, до которых у человечества никогда уже не дойдут руки, людей, которые могли бы пустить историю культуры в другом направлении, великих мастеров, которых не потрудились занести в реестры, этаких памятников, с которых забыли сдернуть покрывало – сотни, Буса. Перед ними, как правило, очень стыдно признанным гениям. Когда признанные гении принимаются перечислять своих кумиров, Буса – это, как правило, имена, которых никто не слышал.

Пушкин был бы совсем не рад узнать, какое идолище поганое сделали из него, живого, веселого, изумительно циничного и не чуждого простых радостей земли, в какой дирижабль раздули каждое его слово и движение, ни к чему, казалось, его не обязывавшее; какой густой патокой залили все пространство его жизни, в какой приторный пряничный городок обратили всех, кто его окружал, какую чудовищную оскомину он успевает набить среднестатистическому гражданину России к одиннадцатому классу; но кажется, Виссарион Белинский не оставил ему особого выбора. Кому-нибудь из нас приятель-критик окажет такую же сомнительную услугу; кого-нибудь из нас все в принудительном порядке прочитают – треть пожмет плечами, треть проклянет, треть полюбит нас всей душой за какой-нибудь глупый стишок вроде «чудного мгновенья», ничего о нас и близко не говорящий, и только сотая часть поймёт; вот ради этой одной сотой – одной две тысячи сто семнадцатой, одной пятимиллионной – все и затевается, Буса, прикинь.

Быть признанным гением, Буса – вовсе не значит быть понятым правильно. Зачастую, ровно наоборот. Строго говоря, пока ты был читаем и превозносим мамой, бабушкой и двумя приятелями, ты был, возможно, истрактован куда верней, чем сорока тысячами литературоведов по всему миру, вчитывающих в тебя такое, что невольно перевернешься в гробу. А слава вообще – достояние очень сомнительное, Буса. В большинстве случаев это просто еще много миллионов людей, которые знать тебя не знают и поминают при этом в самых непредсказуемых контекстах. Им кажется, что они все про тебя поняли, Буса – они ведь видели про тебя передачу по телевизору. Им же про тебя Галя рассказывала. Больше ты не отмоешься.

Тут еще дело в том, как приятель-критик нас отрекомендует; Пушкин с таким же успехом мог прослыть писателем-деревенщиком, скабрезником или юмористом всех времён, а Саша Чёрный – самым трагическим поэтом за всю историю русской словесности; но они стали солнцем русской поэзии и лучшим ее сатирическим пером соответственно, и тут ничего не изменить уже, если не переделывать учебники.

***
Болезнь всей русской интеллигенции, Буса: народ верит попу, государю и федеральному телевидению, а мы с тобой верим тем, кто хорошо пишет. Хорошо писать можно отдельно от нравственности и классического образования, от утонченного вкуса и социальной ответственности, но это способность, за которую мы с тобой все прощаем.

***
Никакого дара нет в таланте, Буса; как никакого в любви; как никакого в самой жизни; талант, любовь и всякие большие авансы – это просто очень, очень, очень много работать, и только. Это пахать и пахать, с выходными и отпусками в виде тяжелейших творческих кризисов, когда текст начинается разлезаться у тебя под руками, как гнилая ветошка, или мучительных разлук, заполненных до краёв обсасыванием обид и панического страха потерять любимого человека – это просто тяжёлая работа, Буса; не дающая гарантий, не сулящая перспектив; не обещающая ни легких денег, ни обеспеченной старости, ни даже намёка на покой. Дающая редкие, краткие передышки – когда только напишешь книгу и сдашь ее в печать или получишь смс «ты не представляешь, как я соскучился». Ни прогулять ее, ни бросить, ни поменять на ремесло попроще. Потому что если бросить и поменять – окажешься ничтожеством. Можно перестать жить, и это способ, которым пользуется едва ли не каждый четвертый.

***
Я могу прямо сейчас решить стать комической актрисой, блюзовой дивой, сценаристом-оскароносцем или Нобелевским лауреатом 2030 года по литературе. Гражданкой Великобритании, активистом Гринпис, послом ООН, буддистской монахиней, специалистом по конвертациям, основателем новой религии, матерью пятерых детей. Каждый из этих выборов будет правильным, Буса – по крайней мере, я аргументирую его тебе так, что у тебя не останется в этом сомнений. И я преуспею во всем, что ни выберу; я так устроена. И это вот уничтожает меня, Буса. Это разрывает меня, как лампочку, изнутри.
в руинах

Рэп для Миши

никого в списке, мама
одни пропуски
никакой речи, мама
кроме горечи
из-под ботинок зияют пропасти
из-под ладоней уходят поручни

вот как шелестит моя тишина, как гюрза, вползая
вырастает, инеем намерзая
нервная и чуткая, как борзая
многоглазая
вся от дыма сизая, будто газовая
это только казалось, что всё звучит из тебя, ни к чему тебя не обязывая
а теперь твоя музыка – это язва,
что грызёт твое горло розовое,
ты стоишь, только рот беспомощно разевая
тишина сгущается грозовая

никакой речи, мама, кроме горечи
чья это ночь навстречу,
город чей
что ж тебе нигде не поётся,
только ропщется
только тишина над тобой смеется,
как дрессировщица

музыка свивалась над головой у тебя как смерч, она
была вечная
и звучала с утра до вечера
к людям льнула, доверчивая
вся просвечивала
радуги над городом поднимала
круги вычерчивала
никакого толка в ней
кроме силы тока в ней
только в ней
ты глядел счастливей,
дышал ровней
не оставила ни намёка, ни звука, ни знака
сдёрнули с языка
погасили свет в тебе
кончилась
музыка

ни одной ноты, мама
ну, чего ещё
никакой речи, мама
кроме горечи
тишина подъезжает, сигналит воюще
вяжет ручки да и пускает с горочки

«ладно, - говоришь ты себе, - кошелёк, чемодан, вокзал
я и не такое видал, я из худшего вылезал
бог меня наказал
меня предал мой полный зал
но я все доказал
я все уже доказал»

знаю, знаю, дружище, куда ты катишься
повседневность резко теряет в качестве
жизнь была подруга, стала заказчица
все истории всемогущества так заканчиваются
по стаканчику
и сквозь столики пробираться к роялю, идти-раскачиваться
делать нечего,
обесточенный
варишь хрючево
ищешь торчево
ставишь подписи неразборчиво
деньги скомканы, кровь испорчена
даже барменша морду скорчила

«как же ты меня бросила, музыка дорогая
шарю по карманам, как идиот, и ящики выдвигаю
все пытаюсь напеть тебя, мыщцу каждую напрягая,
но выходит другая
жуткая и другая

знала бы ты, музыка, как в ночи тишина сидит по углам
и глядит, проклятая,
не мигая»




Ночь 20-21 августа 2009 года, Киев