February 23rd, 2010

Eduardo

Пост для Полины

Как-то так, Мама: всю жизнь так скрупулёзно, так фанатично копить и каталогизировать файлы в памяти, чтобы вспомнить в какой-нибудь предпоследний день на земле, как кубинец под кривой, написанной от руки вывеской "Guarapo" разливает из жестяного кувшина свежевыжатый, пенный сок сахарного тростника, по одному песо стакан, он сладкий, терпковатый и прохладный, упоительный на такой жаре, за спиной у кубинца шумный сварливый агрегат, выкрашенный зеленый краской, в него запихивают длинные суставчатые стебли, которые становятся после отжима белым волнистым хворостом, его складывают у ограды и увозят потом на скрипучих телегах. Или как нас привезли на катере на некоторую безлюдную песчаную отмель, и все пошли купаться, и я вижу в воде циферблат часов и протягиваю руку, чтобы вытащить их, и больно укалываюсь; возвращаюсь на берег, беру кусок сухой пальмовой коры, вылавливаю из воды колючее с циферблатом, сплошь облепленное листьями, и вижу, что это морской кактус, на спине у которого круглая бумажка с цифрами и японским названием марки, покоробленная, без стрелок и корпуса; что Ты хотел сказать, хихикаю я, снимая бумажку с игл, кактус как-то скукоживается и начинает отчаянно шевелиться под солнцем; времени нет? Так я это, кажется, усвоила.

Или кофеенка в Сьенфуэгосе, мухи, бурно жестикулирующие шоколадные люди у входа, гремучие металлические стулья с отошедшей краской, кофе в маленьких чашках с трещинками по пять, кажется, песо, и сахар, который от влажности не сыплется, забивает трубку в сахарнице; или как пожилой разносчик пирожков в Тринидаде ходит по улицам и кричит зычно "панесийу! панесийу!", и ты хочешь его сфотографировать, он протягивает тебе один, у тебя только куки, ни одного песо, и тогда он дарит тебе пирожок и машет рукой, мол, забудь, и уходит дальше по брусчатке, к церкви.

У меня пропало больше семисот кубинских фотографий, и я себе все утро их пересказываю своими словами: при въезде в индейскую деревню нам мазали щеки специальной коричневой пастой, и там была я, несколько ошалелая, с блондинистой челкой дыбом, в боевой индейской раскраске; там был маленький крокодил Фредди, мученик с завязанной веревкой пастью, которого крутили в воздухе так и сяк и давали трогать посетителям; он был наощупь как новая кожаная сумка, у него были кривые когтистые лапы, и его было очень, ужасно жалко. Был человек, игравший на лошадиной челюсти. Были быки и буйволы, на каждом из которых сидело по белой цапле - ловить паразитов и мух. Были гаванские трущобы, все эти фасады, болеющие проказой в тяжелой фазе, все эти надписи - Socialismo o muerte! или портреты пяти кубинских шпионов, пойманных в Америке, и подписью "Volveran!". Были дивные, состоящие из округлостей и мягких перекатов кубинские девушки с задницами сундучком, у которых почему-то считается высшим шиком ходить в тридцатидвухградусную жару в черных колготках в крупную сетку, и на каблуках. Были старые "москвичи" и "победы", всегда какие-нибудь ярко-красные, или лазурные, или лимонно-желтые. Был город с двадцать пятого этажа гостиницы - окна не открываются и не моются, и Гавана выглядит рыжеватой от пыли, в потеках и помехах, словно это фотокарточка годов шестидесятых. Там была кувшинка, которую сорвал для меня, затормозив, водитель легкого катерка, на котором мы неслись, поднимая стены воды и пены, в деревню, и волосы на нас поднимались и опадали от ветра, как языки пламени. Там были девочки в старом театре с деревянными креслами, репетировавшие фламенко. Там была открытка, где голый Че держит на руках ребенка и хохочет - у Че была любимая жена, Алейдита, которая прожила с ним восемь лет и родила ему троих детей, а после его смерти вышла замуж за водителя - и вся Куба предала ее анафеме. Там было, как я танцую в баре La Canchanchara под Гуантамеру, которую играют пятеро рослых черных парней в белых футболках - маракасы, тамбурин, трещотка, труба и гитара; озорные глаза, зубы белее клавиш лакированного концертного рояля.

Там было много хорошего, и жаль этого теперь. Пересказать вам индийских фотографий? )