April 22nd, 2010

fuckyou (c) 4uzhaya

Only Human

Я случайно поймала сейчас по телевизору фильм, который смотрела года четыре назад, с Мариночкой, кажется, про балканскую девушку, ухаживающую за американским чуваком, обгоревшим на буровой – посреди океана, пять человек команды, все аутисты, все смотрят на нее влажно; а ее солдаты насиловали неделю в отеле, с подругой, и все тело у нее в шрамах, и она говорит по слову в полчаса, с диким акцентом, мягким, шелестящим, уютным голосом; чувак ослеп и все гадает, как же она на самом деле выглядит, а когда выздоравливает, находит ее и говорит – поехали со мной. А она, помедлив, отвечает ему – если я с тобой поеду, то в какой-то момент – не завтра, и даже не через день, но в какой-то наверняка – я начну плакать, и ничто в мире меня не остановит; слезы наполнят комнату, я начну цепляться за тебя, и мы утонем.

И тут он, не колеблясь, кричит ей – я научусь плавать. Я тебе обещаю.

В этом месте, Миша, я начинаю рыдать, как и четыре года назад – тогда в кинотеатре «35 мм», длинноволосая, в свитерочке, сейчас стриженая, в футболке, посреди двуспальной кровати в номере гостиницы «Амурский залив» во Владивостоке, с белым безмолвием за окном – потому что это все, что он мог ей ответить, и какой молодец, что он это сразу крикнул, без пауз, чтобы она поняла, что он никуда без нее не пойдет, чтобы опала, безвольная, ему на руки; я не плакала очень давно; последний раз по возвращении из Индии, а до этого – прошлым летом; когда ты воин и дерешься по семнадцать часов из двадцати четырех каждый день – с собой, со своим безволием, со своей любовью, со своей бессмысленностью, со всеми, кто мечтает тебя извести – ты плакать не умеешь; обильно и часто плачут только очень счастливые женщины, Миша, счастливые и любимые – они себе могут это позволить.

Это был фильм про молчание, Миша, полный океана, дождя, ветра и монотонности; каждая из моих зимних гастролей – это такой фильм про молчание; Красноярск, Петрозаводск, Владивосток, спать от усталости полдня после приезда, совковые гостиницы с коридорами, длинными, как взлетные полосы, Сибирь, Карелия, Дальний Восток, большие белые реки, большие белые озера до горизонта, большие белые заливы с черными фигурками рыбаков; пронизывающий ветер, разница во времени, джет лэг, гулять наугад, фотографировать вывески (кофейня, в которую ночью привел нас Витя, называлась «Пустота»), смотреть телевизор ночью с глупыми грудастыми девочками, пытающими телезрителей, чей же глаз они видят на экранах или что за слово зашифровано на табло; Георг, говорящий «попрошала», «застреляет» и «замерзливый», а еще «ты меня очень не хватаешь», Миша с прозрачными глазами, расплывающийся в улыбке на все мои гадкие шуточки, Арман со смоляной своей челкой, разговаривающий со мной на детском языке («холосо, сто ты плисла»), читающий со мной одну книжку в самолете, придерживая ее за край, кивая, когда дочитал страницу, чтобы я перелистнула; это все не сказать, чтоб легко, но надо чем-то заполнять большие перегоны между любовью и любовью – если они длятся, например, годами, почему не играть спектакль и не ехать куда-нибудь все время; потом у тебя будет алиби: ты не лежал звездой на кровати, не пил горькую, отчаиваясь, а ехал и ехал из одного холодного белого города в другой холодный белый город, и говорил там с людьми об их страхах, потерях, зависимостях, слабостях и стыде, а иногда даже читал стихи – это ничего в тебе не меняло, только растило переставшее в какой-то момент ужасать чувство, что ты везде будешь одинок – даже если уедешь в Рио; даже если улетишь на Луну; там в особенности.

В номере все цветы стоят в одной пластиковой бутылке с отрезанным горлышком – розы, белые, красные, желтые, сиреневые тюльпаны с лохматыми краями – и завтра я их здесь брошу, конечно, не в Москву же их везти. Так ты оставил все цветы, которые мне подарили на фестивале в Киеве, на автобусной остановке, целой большой горкой свалил, и мы сели, и дверцы захлопнулись; мне всегда жаль их, Миша, они еще красивы, но уже доживают брошенными – по той глупой причине, что занимают все руки и сиденья.

Не будем опускаться до того, чтобы говорить, почему мне так знакома эта история.

Я на самом деле просто так звонила – хотела, чтобы ты сказал мне «с днем рождения, Полозкова», самым усталым и любимым из твоих голосов, один из которых – теперь знай это – ты делишь с Виктором из Владивостока; тот единственный, на котором не записан этот дешевый акцент.


неотправленное письмо, 6 марта 2009, Владивосток





But They Told Me
A Man Should Be Faithful
And Walk When Not Able
And Fight Till The End
But I'm Only Human