November 26th, 2010

Eduardo

ОАХ

Сыграли с Армахой спектакль о том, какими хотели быть взрослыми в детстве. Армаха хотел вырасти геологом, даже - геммологом, читал в шесть лет "Беседы о геммологии" Спартака Фатыховича Ахметова; хотел бродить один в дутой куртке и бороде и изучать камни. Вырос и стал психотерапевтом, кандидатом наук, хотя иногда уходит в пустыню и собирает там фульгуриты, камни, образующиеся от попадания молнии в песок. Мои детские дневники, которых мама мне тут отдала целый ящик, в основном исписаны тем, что все, кто не отвечает мне взаимностью, потом будут обязательно горько жалеть; что нужно вырасти и выйти замуж за Лео ДиКаприо - но Лео ДиКаприо грянулся оземь и обратился тяжелым мрачноватым быком с вертикальной складкой между бровей, ничего общего с тем, за что хотелось замуж. Обещала никогда не смеяться над тем, что говорила и писала в десять. Обещала, когда вырасту, не лезть к детям с пьяным умилением, потому что только дети знают, как это отвратительно выглядит. Хотела угадывать все, что играет по любому радио, эмигрировать в страну Оз и научиться всерьез обижать - потому что когда ты маленький и орешь на взрослого, он говорит "это у него в школе ужасная нагрузка", оправдывая тебя перед другими взрослыми, и совершенно не злится. Это унизительно.

Общим голосованием художником вечера выбрали Бузина, случайно попавшего под раздачу - выбрали за нонконформистскую стрижечку, нежный псевдоним (острая борьба между Сколиозом, Лосём и Мадам Грицацуевой) и обаяние скромности. Бузин вышел и рассказал три душераздирающие истории - о том как в детстве, стоя наказанным лицом к шкафу в детском саду, слезы затекают в уши, потому что шкаф высоченный, а ты смотришь на самый верх - обещал себе никогда не наказывать своих детей, особенно так несправедливо. О том, как умирал по железной дороге в "Детском мире", хотел такую купить себе, настоящую, потом вырос и видел в Германии такую, на территории бывшего портового склада - вокруг дороги игрушечные пляжи, мосты, горнолыжные трассы, озера, "докторишки и мусоришки"; взял в магазине похожую на ту, их "Детского мира", пытался собрать сам, не выходило, "были крошечные, едва различимые глазом детали - офисный телефон, например, из какой-нибудь маленькой конторы мог под ноготь забиться". И о том, как мечтал сделаться главным редактором журнала. Вызванные из публики Ненаказывание Детей, Железная Дорога и Главный Редактор объясняли Бузину, зачем он о них мечтал; Главред покорил Бузина тем, что в детстве у него была железная дорога, немецкая, пускала - внимание - дым колечками из трубы, и он пах - и тут Бузин издал стон и обнял Главреда, как брата.

Вручали премии, желанные в детстве - Армахе за открытие: сращивание четырех кристаллов в один, я была Вернадский и вручала Ленинскую, за революционный прорыв в прогрессивной науке. Мне - гран-при телевизионного конкурса "Утренняя звезда", Армаха играл Юрия Николаева - лет в пять-шесть не было слаще мечты, чем спеть там и всех победить. Девушке в красивой косынке вручили - впервые, кажется, за историю спектакля - Нобелевскую премию мира, от имени королевской четы Швеции. Покорила меня рыжая барышня, мечтавшая о том, чтобы Тимур Кизяков из нечеловеческой воскресной программы "Пока все дома" пришел к ней в гости, как к жене какого-нибудь "супер-пупер чувака" и подарил им гжелевский чайник с фирменным логотипом. Я была Тимуром Кизяковым, это же ясно, Армаха играл Знаменитого Чувака, они рассказывали мне о своей любви за пряниками и баранками, и, ну правда, кто не помнит этот чайник, это же травма на всю жизнь; после "Пока все дома" шли всегда "Непутевые заметки", а я и подавно могу спеть все диснеевские заставки к воскресному блоку мультиков, от "Он добрый и славный, мой друг самый главный, он мишка, плюшевый мишка" до "Утки! У-у! Каж-дый день в те-ле-про-грам-ме утки!"

Влетела за семь минут до начала спектакля, в экспрессе из аэропорта ездить прекрасно, а вот путь от Павелецкой до Сокола занимает полтора часа на машине.

Слава богу, ничего не пропустила! ) Спасибо.
mouth (c) slovno

В яблочко

Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем.
Несмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и еще кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) — как бы то ни было, несмотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия. Возвратится ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь новенького? Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно, что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? — красавица его покупает себе альбом в Английском магазине и ждет уж элегии. Придет ли он к человеку, почти с ним незнакомому, поговорить о важном деле, тот уж кличет своего сынка и заставляет читать стихи такого-то; и мальчишка угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще цветы ремесла! Каковы же должны быть невзгоды? Чарский признавался, что приветствия, запросы, альбомы и мальчишки так ему надоели, что поминутно принужден он был удерживаться от какой-нибудь грубости.
Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов и предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостию и суеверием молодого москвича, в первый раз отроду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном как дамская спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было такого беспорядка, который обличает присутствие музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в руках. Трудно поверить, до каких мелочей мог доходить человек, одаренный, впрочем, талантом и душою. Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни. Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах, и на всяком званом вечере был так же неизбежим, как резановское мороженое.
Однако ж он был поэт, и страсть его была неодолима: когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастие. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь и слыша поминутно славный вопрос: не написали ли вы чего-нибудь новенького?


Александр Пушкин, "Египетские ночи"

Вот тут любимый мной Максим Матвеев читает это произведение.