Вера Полозкова (mantrabox) wrote,
Вера Полозкова
mantrabox

Categories:
  • Mood:

Важнейшее

Я: Как тебя покрасили хорошо! Кто красил?

Мама: Да вот Вера, пришла, мазнула.

Я: Вера? А это кто?

Мама: Дочь любимая. Которая до семнадцати лет верила в себя, и все у нее получалось, а потом вдруг резко стала считать себя неудачницей.

Я: Но она хорошая?

Мама: Блестящая. Она блестящая.

И уходит из кухни.


***

Моя мама родилась в Лыткарино, в сорок шестом, четвертым ребенком в семье (третий погиб в войну); моей бабушке сказали, сжав губы, что мама "не жилец". У нас есть черно-белая фотография ее в десять лет, которая условно называется "найди маму" - абсолютно прозрачный ребенок с двумя косичками танцует на фоне огромного сада, раскинув руки птицей.

Бабушка называла ее "ножки макаронинки, ручки вермишелинки".

Она была отличницей, у меня лежат все ее школьные табели, в которых тушью еще выведены пятерки.

Ее папа учил их с братом играть в шахматы, и так они даже кормились - играя со взрослыми на денежку или еду. Не было ничего, вообще, ни конфет, ни одежды, ни игрушек. Был сад в двадцать соток, дачный дом, собаки, кошки, брат, мама и отец.

Братья с крыш обливали друг друга ледяной водой, бегали наперегонки и в случае маминого нудежа аккуратно брали ее, семилетнюю, за ноги и втыкали в сугроб. И валенки беспомощно дрыгались посреди двора.

Бабушка болела всю жизнь, в мамины тринадцать ее начали возить по больницам, самый большой мамин ужас всего детства - что она войдет в комнату, а та умерла. Бабушка могла, едва-едва оправившись от сердечного приступа, взять гитару, пойти осторожно по стеночке, сесть в саду и начать петь - Ах, Самара-городок, успокой ты меня.

Бабушка писала стихи про солнышко и родную страну. Я это читала, и это, конечно, обрыдаться.

Батя был строг и суров, говорил "будете у меня работать от зари до зари", и все у него надо было добыть - копеечку на кино, на книжку, просто обед - "пойди, заработай". Прополи, вскопай. Батя выдернул маму, отличницу, из седьмого класса, запретил заканчивать школу, отправил в техникум, чтоб пошла работать.

Мама в четырнадцать лет ездила в Москву три часа туда - три часа обратно, и падала в голодные обмороки.

В техникуме у мамы появились друзья, и они ходили в походы, иногда чуть ли не пятой степени сложности; и кто-то у них был - командир, кто-то - костровой, кто-то - завхоз; они спустя сорок с лишним лет рассказывают друг другу бесконечные походные байки, и глаза у них сияют.

Эти люди все по-прежнему мамины ближайшие друзья.

Бабушка умерла в мамины двадцать пять. Когда это случилось, мама поклялась себе, что если вынесла это, то вынесет все что угодно.

В дом к семидесятидвухлетнему, но вполне дееспособному папе стали водить женщин, сватать. Чуть ли не в первые же дни после. Он женился на ушлой молодой тетке, захотевшей быстро все прибрать к рукам.

Старший - на 10 лет - брат был давно женат, был военным, служил на Украине. Средний, дядя Сережа - старше на 5 лет - женился и уехал тоже.

Мама жила в пятиметровой комнате, и впадающий в маразм отец многие годы пытался сбагрить ее строить БАМ; мачеха науськивала его, что падчерица тунеядка. Они закрывали дверь и прокладывали щели тряпкой, чтобы тепло от печи не проникало в мамину комнату; по утрам зимой у нее на градуснике было 8 тепла.

- Больше всего жалко было книги - они коробились и плесневели.

Некоторые из покоробленных, счастливых, добывавшихся, в общем, потом и кровью - сейчас стоят у меня в комнате.

Город рос, и у них отобрали участок и предложили две квартиры в новостройке на этом месте. Мачехе не хотелось, чтобы у мамы было хоть что-то, и отец подал в суд.

Тут случилось плохое: отец привлек на свою сторону старшего брата, Владимира, что-то ему посулив. Они судились: два здоровых мужика, отец и брат, против моей прозрачной матери. Средний брат отсиделся где-то, сохранив нейтралитет.

Судья покачала головой - вы хоть бы посмотрели, против кого судитесь.

В тридцать три года у матери появилось первое собственное жилье.

С братом Владимиром она больше никогда не общалась, он писал ей письма, она посылала ему через дядю Сережу деньги, передавала подарки, но никогда больше не говорила с ним; он умер в прошлом году на Украине шестидесяти девяти лет от роду.

У него сорокалетние дети, с которыми я не знакома; двоюродный брат позвонил мне первый раз в жизни этим летом и позвал в гости в Киев.

К тридцати трем годам у мамы, в общем-то, откипели все самые бурные романы, и случилось два аборта, потому что рожать детей в пяти метрах при плюс восьми зимой - это, конечно, садизм.

Мама работала инженером вычислительных машин, строила подводные лодки и была красоты такой, что ни охнуть, ни вздохнуть.

Мама каталась на горных лыжах в Туристе, на Чегете и на Домбае, и была хозяйкой избы, куда все приезжали на выходные - фактически салон Анны Шерер - пела авторскую песню, и лыжи у печки стоят.

В тридцать восемь лет на горнолыжном курорте мама встретила папу, демонического красавца Колю Комиссаржевского, и это многое решило в ее жизни.

Коля Комиссаржевский был Печорин, знал толк в науке страсти нежной, писал маме письма до ужаса похожим на мой почерком и был то невыносимо мрачен, но фейерверково искрометен. Знал четыре языка. Написал диссертацию о полупроводниках, которую у него украл и защитил его близкий друг.

Они прожили с ним и с его мамой Верой Николаевной полгода или год, и все это время он и его мать выясняли отношения, а мама пыталась их помирить.

Кочевал от женщине к женщине, как переходящий приз, совершенно не понимал, зачем ему дети, и как только влюбился-таки по-настоящему, родил маленькую Таню и понял, зачем вообще живет - пошел в больницу подлечиться, сделал укол, стало неважно, сделал еще, поплохело, и после третьего умер.

В сорок пять лет.

К моменту моего рождения они давно расстались.

За две недели до родов мама, с генеральским животом, державной рукою направляя всех своих друзей с коробками и котомками, переехала в Москву, в коммунальную квартиру на Малой Бронной.

Доктор говорил ассистентке - Вы кого мне привели? У нее куча болезней, аборты! Ей сорок лет! Как она собирается рожать? Кесарево!

Мама сказала - никакого кесарева, и, тяжело охнув, родила меня сама.

У меня на лице были только глаза с блюдце каждое, и я была девочкой.

А ждали мальчика, Федора.

В роддом приходили письма "Поздравляем с Федорой!"

Мама месяц ходила, хмурила лоб и обращалась ко мне разными ласкательными именами.

И я стала Верой.

Она родила меня и, чуть очухавшись, собрала друзей выпивать за.

- Я тебя положила, спеленутую, на подушку, и ушла. А тут все вдруг зашевелились и говорят - а пошли на нее смотреть? И мы вошли, такие уже, веселые, огромные взрослые дядьки, толпа, представляешь - а тебе две недели, и ты не спишь, и смотришь глазищами своими огромными. Что делают нормальные дети? - они ревут, конечно, это же страшно. А ты так смотришь на нас внимательно, на каждого - и вдруг улыбаешься беззубо во все лицо.

Тут они, в общем, поняли - наш человек родился, точно.

Мама не помнит, что она делала, пока мне было год, два. У нее было тридцатипятирублевое пособие, и она питалась чаем, в основном. Она зато хорошо помнит все мои первые зубики, шаги и слова. Я была спокойная как танкист, я засыпала, просыпалась и жила у нее на плече, смотрела глазами и иногда улыбалась.

Мы лет до пяти не разлипали вообще, лет до тринадцати были единым организмом. Я гипертактильный ребенок, у меня в неполные двадцать до сих пор единственный способ решения всех проблем - прийти к маме под бок, и лежать там, и греться, и чтобы большой ладонью гладили по волосам.

Вера Николаевна приехала однажды просто из жуткого любопытства, как это мы выживаем. Совершенно офигела, прониклась мной и подарила маме двести рублей, что было страшной суммой.

- Я сидела и думала - куда вообще я дену столько денег?

У меня было счастливейшее детство из всех возможных, я лет с трех ездила на Клязьму в палаточный городок и на Черное море; маме приходилось оставлять меня одну надолго лет с четырех, и чтобы я не убилась и не разнесла квартиру, мама наказывала мне "наваять пять-шесть шедевриков" - я ходила в школу рисования, дядя смастерил мне мольберт.

- Я приходила, и первый рисунок такой солнечный, такие краски яркие, второй тоже, третий посерее, четверый мрачный, пятый весь черно-коричневый, а шестой вообще мрак как он есть: детка устала, голодная, и мать у нее ехидна.

В четыре года я пришла и сказала, дословно: Мама, зачем ты меня родила, если ты мной не занимаешься. Мне не хватает материнского тепла.

Мама уволилась со всех работ и стала сама себе начальник.

За пятнадцать лет переработала юристом, турагентом, риэлтором и кем только не.

В мои семь она обменяла три комнаты в коммуналке на Малой Бронной на двухкомнатную квартиру в Среднем Кисловском переулке. Ей все говорили - это технически нереально.

В четырнадцать я переросла ее на голову, хотя она никогда не считала себя миниатюрной. В мои девятнадцать мама носит прозвище "злобный гном", при попытке поймать кусает за плечо и любит за завтраком сидеть у меня на коленях.

Она вырастила чудовище.

В пятьдесят два года у нее появился поклонник на двадцать лет младше, и это, в общем была любовь, хотя я ненавидела его люто. Через пять лет, обнаружив, что он спивается, она ушла от него, и он еще года полтора обрывал телефон.

Зато они дружили с его мамой, у них всего лет пять разницы.

Я закончила школу экстерном, и в 2001 году поступила на журфак. У меня было три четверки, и я не прошла на бесплатное. И мама выпучила от ужаса глаза, заняла денег в долг, и меня зачислили на договорной основе.

Она пять лет платит за мой университет, а в почти шестьдесят лет это подвиг нечеловеческий.

Она никогда не жалуется.

В девяносто седьмом мама съездила во Францию, в Шамони, и была потрясена. На первом курсе она повезла меня в Египет, это была моя первая и, собственно, единственная заграница; и на следующий год, а в прошлом году сказала - ты не сдаешь хвосты, зачем мне тебя радовать - и уехала с братом в Турцию.

В этом феврале мы снова съездили в Шарм, и что-то мне подсказывает, что теперь меня точно с собой никогда не возьмут.

В этом апреле мы продали квартиру на Большой Никитской, в которой прожили двенадцать лет, и купили две на Соколе. Переездом, ремонтом и всем сопутствующим адом полностью рулила она.

В этом октябре она первый раз в жизни оказалась в скорой, попала в больницу, с воспалением легких. Ей поставили диагноз бронхиальная астма, и выяснилось, что ей нельзя пользоваться ингаляторами, потому что у нее слабое сердце.

***

Сегодня, шестнадцатого ноября, моей маме 59 лет.

***

С ней очень непросто.

Она глыба, а не человек. Она Царь-Девица.

У нее копна блондинистого шелка до плеч, и иногда она переодевается из уморительных драных пижам с медвежатами в пиджачки и белые рубашки, распускает волосы, красит глаза, и к ней пристают мужчины на эскалаторах.

Все мои друзья, юноши и подруги пьют с ней на кухне чай и крепкое, и иногда, звоня, говорят - отдай трубку маме, я не тебе звоню, мне надо с ней посоветоваться.

Если она слышит, что я плачу в ванной, она стучится, молча заходит, ставит на стиральную машину горячий чай с лимоном и блюдце с пирожным и конфетой, уходит, прикрывает дверь и, оставив узкую щелочку, крестит меня и шепчет "помилуй, Господи". И захлопывает.

Она помогает бабушкам, инвалидам и укрывает бомжей одеялами.

Они приходят ко мне утром, Котя и мама, и ложатся на меня, и начинают гнездиться, пихать, ввинчиваться мне под бок. Мы каждый завтрак хохочем до натуральных слез из глаз.

У нее три ямочки - на щеках у скул и под губой, и когда она смеется, она совсем девчонка.

Я часто про нее пишу.

Она говорит - мне надо не словами, а делом. Когда я увижу дело?

Она человек дела. Я - человек всхлипа.

Этой весной мы поспорили, и она сказала: ты думаешь, мне слабо? Думаешь, ты одна только умеешь?

И ушла. И сидела два часа в своей комнате. А потом пришла ко мне с двумя исписанными листами A4 и сказала - вот.

Когда она лежала в больнице, я это случайно нашла. И, в общем, ревела.

Только, пожалуйста, без снобизма.

Попробуем.

Мама купила мыльных пузырей и теперь с упоением следила за их полетом. Пузыри были разных размеров и цветов и, как люди, имели каждый свой характер: маленькие, простые и веселые, тут же лопались, средние, поярче, летели уже дальше и лопались когда за что-то задевали – за ветку или подоконник; но были среди них большие, яркие, иногда даже двойные, они летели медленно, с достоинством, как будто любуясь собой и давая любоваться другим. Эти держались до последнего, преодолевая неправдоподобно большие расстояния, и лопались уже сами по себе, как будто увидели все, что хотели, и исчерпали себя за этот долгий по их меркам полет.

Мама не впадала в детство – просто в ее детстве никаких игрушек не было, кроме кошек. Они заменяли ей кукол, она их пеленала, кормила из соски. Кошки отчаянно сопротивлялись, и мама, будучи очень худым, долговязым ребенком, всегда ходила поцарапанной. И со сбитыми коленками.

Она жила в огромном саду и ей всегда было чем занять свое воображение. Больше всего она любила наступление весны, она не могла дождаться, когда растает снег и появится трава и первые маленькие желтые цветочки, которые закрываются на ночь. Потом у ручья, протекавшего в саду, появлялись сиреневые фиалки. Они были такие крохотные и нежные, и мама могла часами смотреть на них, и ей казалось, что она защищает из от птиц и кротов, а потом начинали цвести яблони, вишни, покрываясь мелкими бело-розовыми цветами. Ее маленькое детское сердце с трудом выносило эту невероятную красоту; ее невозможно было загнать домой, ей и ночью хотелось любоваться этим сказочным нарядом деревьев, ей всегда казалось, что лепестки слишком рано начинают облетать – она мечтала, чтобы все это длилось бесконечно.

Становясь взрослее, она как будто и не покидала детства, просто говорить о своих ощущениях ей никому не хотелось. Она делала из всего праздник, превращая простые вещи в декорации. Она могла часами украшать елку, квартиру, стремясь к какой-то немыслимой гармонии, понятной только ей, и получая от этого огромное удовольствие.

С возрастом она все меньше разговаривает. Она хочет только смотреть на деревья, небо, цветы. Она все время о чем-то размышляет, мыльные пузыри плывут, подрагивая – и глаза ее светлеют, и она, наверно, опять видит свой сад.


Я люблю тебя, мам.

С днем рождения.



Дочь.
Tags: мама
Subscribe

  • Перловка

    Мы с Сашей М. пишем песни для детского кино: когда он в городе, он приходит ко мне в гости, мы запираемся на три часа в комнате, и из-под двери…

  • Практическое буквоедение

    - Я им приготовлю рыбу с пюре, как в детском саду, - говорит Гаврилов. - Но только это будет идеальная рыба с идеальным пюре. Чтобы сделать идеальное…

  • Пять любимых баек

    - Скажите, а как вы предпочитаете кушать фиш - из вилкой или из ложкой? - Мне все равно, лишь бы да. Репетиция "Бориса Годунова" в Оперном…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 85 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Перловка

    Мы с Сашей М. пишем песни для детского кино: когда он в городе, он приходит ко мне в гости, мы запираемся на три часа в комнате, и из-под двери…

  • Практическое буквоедение

    - Я им приготовлю рыбу с пюре, как в детском саду, - говорит Гаврилов. - Но только это будет идеальная рыба с идеальным пюре. Чтобы сделать идеальное…

  • Пять любимых баек

    - Скажите, а как вы предпочитаете кушать фиш - из вилкой или из ложкой? - Мне все равно, лишь бы да. Репетиция "Бориса Годунова" в Оперном…