Вера Полозкова (mantrabox) wrote,
Вера Полозкова
mantrabox

Categories:
  • Mood:
  • Music:

Много всего

Дорогой журнал Seventeen, поговори со мной.



Моя подруга Кэти уезжает через пару дней в Европу обратно, месяц назад у нее была welcome back party, сегодня уже farewell; она говорит "апостиль", "Мадрид", "хост", "интеррейл", "Оливер", "Таллин", "поезд из Парижа", "голландское посольство" - абсолютно неважно, что она говорит, дорогой журнал Seventeen, но я через пару секунд уже слышу, как у меня скрежещут челюсти: я хочу свернуться, втиснуться в ее чемодан, повиснуть на ней, слиться с ее одеждой и валить, валить; еще когда летом она ночами выходила в аську и мне сыпалось в окошко, как окурочки - "Верона", "500 евро", "Хельсинки", "Берлин", "Вена", "пьем сангрию, закусываем тапасами" - как хорошо, что никто не видел меня тогда, скрученную от восторга и зависти в жгут, аж костяшки пальцев белели; я не ей завидую, мне не хочется выдрать билет из ее рук, она живет свою жизнь, бежит от своих скелетов, ищет своих приключений; я завидую самому факту, самой способности, Кэти летучее вещество, она умеет испаряться, у нее для этого визы и паспорта, и друзья в каждом городе Европы, и какая-то катапульта тайная, во дворе, накрытая брезентом, благодаря которой ее выносит отсюда реактивной силой, не опутывает, не защелкивает наручниками обязательств, денег, дел; ее не будет здесь до весны - до весны! - а мне сиди здесь, поскуливай, лапой дверку скреби.

Ччерт.

Мне не сказать, чтобы было плохо здесь, милый журнал Seventeen, напротив, недели две назад рвануло какую-то чакру, прости господи, надуло эгрегор, открылся ресурс, разверзлось что-то в пространстве, и оттуда как свежим ветром пахнуло, ледяным окатило; бодро так, и радостно, и смеешься звонче, и подпрыгиваешь выше, и взгляды о тебя чиркают недвусмысленнее, и в тяжелую рефлексию не падаешь вечерами, удерживаешься - разве что только в соленую, лихую, веселую злость.

Но толку? Когда с человеком долго живешь, перестаешь чувствовать запах его, воспринимаешь его, как свой; перестаешь его слышать, когда он говорит что-то, что кажется тебе несущественным; не фиксируешь, как он меняется; не ценишь глубины, нераздельности этого сродства; я люблю свою маму как никого, но дорого дала бы, чтобы крепко, отчетливо, сильно по ней соскучиться - я много лет подряд по ней не скучала, дорогой журнал Seventeen, и она уже колотится о меня, как о кирпичную стену, достучаться, доораться не может - это ли тебе не маленькая трагедия, м?

Так и с городом, с местом; он меня не волнует больше, понимаешь, я его не хочу. Побудь моим семейным психотерапевтом, журнал Seventeen, благослови меня на какой-нибудь случайный город на стороне.

Дорогой Seventeen, у Мужчины сегодня день рождения, помнишь Мужчину? Ему двадцать три; я звонила ему часа полтора назад с платформы станции метро Фили, и ветер шуршал мне в трубку; я желала ему вкусно есть, сладко спать и быть крепко любимым, и голос его в ответ звучал с отвычки неузнаваемым, звучал благодарно и чуть разочарованно, потому что ждал он явно не моего звонка; а я позвонила первой, такая незадача.


Журнал Seventeen, мне страшно нравится один грузинский мальчик; у него глаза с такой легкой дымкой, знаешь, как виноград сорта Изабелла; а в нынешней ситуации это ведь почти диссидентство, ну скажи? Я ведь веду себя вызывающе?

Не смейся.

Мы смотрели у Кэти фильм Джармуша "Ночь на земле", и там финский таксист рассказывал о своем маленьком ребенке, умершем в возрасте трех недель, как раз тогда, когда он решился его полюбить всем сердцем; мы вчера с Катей смотрели Куарона, фильм чудовищный совершенно по силе и быстроте вживляемости под кожу; меня трясло еще полчаса, и болел живот от напряжения, и ныло в каждом месте, где задело героев - в ногах, в подбрюшье, вообще внутри от тяжелых родов негритянской девочки; ты знаешь меня, у меня адская степень ассоциированности с фильмами, никаких бионов не надо и наркотиков, я после того, как свет в зале включают, еще долго башкой мотаю непонимающе, где это я, кто я; и эта камера, с каплями крови на объективе; мне снилось сегодня всю ночь, что я чьих-то чужих младенцев выношу из-под пуль, и ору, и крика собственного не слышу.


Милый Seventeen, мне очень непросто живется.

Мне очень страшно взрослеть; я возрастной шовинист; я цепляюсь за свою двадцатилетность, я ею размахиваю, как капитулянты - белой тряпочкой; я смотрю на Катю и думаю - смотри, Вера, вот, двадцать пять, а никогда не скажешь, такая же девчонка; двадцать восемь, Вера, и тоже жизнь, нормально, далеко не все потеряно; тридцать один, а она едет в машине, как школьница, и вопит во всю глотку Рому Зверя, "Дожди-пистолеты", и красивая как черт подери, и волосы перекрашивает каждый уикенд; там тоже, видишь, все еще молодость, не бойся; тридцать восемь, Вера, двое детей, а она все еще красива, без скидок, по-настоящему, по-женски; шестьдесят, Вера, твоей маме шестьдесят через две недели, и это тоже, как видишь, еще не смерть, с ней знакомятся на улицах, она никогда не жалуется, она считает, что у нее все еще впереди.

А внутри сидит маленькая девочка, стискивает кулаками глаза до пестрых виртуальных разводов и радуг на изнанке века, и твердит нехочунехочунехочу.

Мне приснилось недавно, что мне кто-то позвонил и я спрашиваю - а сколько тебе исполняется? А, двадцать шесть, ты ж на полгода младше меня.

И самой холодно в затылке - мне двадцать шесть лет. Черт. Это все-таки уже много. Двадцать пять еще нормально звучало, но двадцать шесть пиздец неприятная цифра. А двадцать семь и подавно.

Проснулась и выдохнула - ффух, двадцать. Ни малейших гарантий, что к двадцати шести ты не обнаружишь перед собой все то же разбитое корыто, но есть хотя бы время помечтать - все будет не так, не так; у меня будет сын уже, у меня мужчина будет какой-то похожий на человека, а не вот эти все; я буду большая, не такая дурацкая; я все пойму.

Дорогой журнал Seventeen, я устала.

Правильно Эстетка когда-то писала, что по-настоящему тяжелый год - это когда итоги хочется подводить в октябре; так вот, он был дико тяжелый, и скорей бы уже, а. Едва отдышишься, как вертит уже в другом водовороте, и только и бей ладонями по воде; мышцы гудят уже, дорогой журнал Seventeen, дыхалки не хватает ни черта.

Я, видишь, милый Seventeen, как большой лабрадор - выбралась на берег из бурного дня, и отряхиваюсь буквами, с холки до хвоста.

Бррррр.

Теперь чаю и спать, спать.
Subscribe

  • Перловка

    Мы с Сашей М. пишем песни для детского кино: когда он в городе, он приходит ко мне в гости, мы запираемся на три часа в комнате, и из-под двери…

  • Практическое буквоедение

    - Я им приготовлю рыбу с пюре, как в детском саду, - говорит Гаврилов. - Но только это будет идеальная рыба с идеальным пюре. Чтобы сделать идеальное…

  • Пять любимых баек

    - Скажите, а как вы предпочитаете кушать фиш - из вилкой или из ложкой? - Мне все равно, лишь бы да. Репетиция "Бориса Годунова" в Оперном…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Перловка

    Мы с Сашей М. пишем песни для детского кино: когда он в городе, он приходит ко мне в гости, мы запираемся на три часа в комнате, и из-под двери…

  • Практическое буквоедение

    - Я им приготовлю рыбу с пюре, как в детском саду, - говорит Гаврилов. - Но только это будет идеальная рыба с идеальным пюре. Чтобы сделать идеальное…

  • Пять любимых баек

    - Скажите, а как вы предпочитаете кушать фиш - из вилкой или из ложкой? - Мне все равно, лишь бы да. Репетиция "Бориса Годунова" в Оперном…