Вера Полозкова (mantrabox) wrote,
Вера Полозкова
mantrabox

Category:


У меня кот помирает. Мне страшно и я ничего не могу поделать с этим.

У него был в марте инсульт, и мы с Рыжей и Бузиным возили его в больницу, ставили ему катетеры и капельницы, делали узи и экг - сердце слабеет, сказали мне, тромбы, возможно; потом приехала мама и начала кормить его с пальца, перемещаться из комнату в комнату, не присаживаясь, чтобы следовал за ней, и заходить по сорок раз туда, где он спит, чтоб он поднимал голову и говорил "уу" - так разрабатываются связки и легкие; я ездила ставить по семь уколов в день, и он пошел, и начал пить и есть, хоть и оставался невыносимо, запредельно худ, хоть и морда была парализована частично, и есть давалось непросто; короче, у меня был поучительный месяц, и все уже было почти нормально, только несколько дней назад он лег и больше не ест, не пьет и не ходит - лежит и глядит в одну точку в стене, и мы ревем с мамой за завтраком, как две тяжелые поливальные машины.

Я его выпросила, когда мне было восемь лет, за клятвенное обещание вести себя хорошо, наверное; я его пеленала, сопротивляющегося, и прятала в шкаф, и гоняла по квартире, и накрывала одеялом и обнимала сверху, маленькая; он спал на соседнем стуле, пока я делала уроки, мы дрались не на жизнь, а на смерть, он улепетывал от меня с такой скоростью, что его рыжую задницу смешно заносило на поворотах, и когти скрежетали по паркету, и вообще по всему на свете скрежетали, мама только и закрашивала карандашами царапины на шкафах - он любил сидеть высоко, глядеть величаво и вообще всячески демонстрировать интеллектуальное над нами превосходство. Мы трижды переезжали, две тысячи раз ссорились и тридцать тысяч раз грозились его отдать, подарить, забыть, потерять, зажарить и съесть в голодный год - но никого никогда не любили больше, конечно; маму он почти обожествлял, поэтому не давал спать, есть и жить без него, вообще чему-то уделять внимания больше, чем ему; со мной мирился, как с неизбежным злом, но иногда приходил и удостаивал собой, засыпая в ногах, и ты всю ночь боишься пошевелиться, чтобы не ушел; грел мне одеяло, пока я ошивалась неизвестно где, любил картинно засыпать на залитых солнцем подоконниках, отчего весь вспыхивал золотом, как стробоскоп, грыз пальцы, драл подлокотники кресел, бесил нас, умилял нас и был самым красивым из всего, что нас когда-нибудь окружало; когда позвонила соседка Наташа, плачущая, и сказала, что нашла его парализованным на полу в ванной, мама была в отъезде, а я несколько месяцев уже жила не дома - мы примчались с Яшей как два человека, проснувшиеся от выстрела, и два дня я сидела над ним, скрестив пальцы и говорила - если ты сейчас умрешь, что я маме скажу?

Теперь он весит как пакет сухих листьев, выглядит как призрак ада и, если поставить его на пол, сразу падает, как трехногий детский стульчик, и смотреть на это, мягко говоря, непросто. Он, видимо, что-то уже решил для себя и это недвусмысленно во взгляде его написано. То, что он решил, меня не устраивает категорически, но я не знаю, как его переубедить. В июне ему пятнадцать, и это вообще первый раз, когда он болеет.

Знаю, знаю, знаю все. Был любим, был ласков, был умен, изводил меня саркастическим выражением морды, когда я его доставала, прожил замечательную жизнь, и все вот это совершенно ничего не значит, когда мама начинает говорить об обувной коробке, в которой мы его понесем.
Tags: котя
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author