Вера Полозкова (mantrabox) wrote,
Вера Полозкова
mantrabox

  • Mood:

Архивы

Хотелось про людей и жизнь, а не про смерть и статистику; материал вышел в Космо в сентябре 2007, но в архиве на сайте я его не нашла.



Вы встречаетесь в аэропорту Шереметьево, в первом терминале, и Лена Тамазова, сотрудник Объединенной программы ООН по ВИЧ/СПИДу, представляет всех по кругу, и ты, естественно, с первого раза не запоминаешь ни одного имени; тебе бросается в глаза невысокий улыбчивый человек в смешной бордовой шляпе, фотограф, единственный мужчина во всей делегации; его подруга, очень неформального вида, серьги, короткая стрижка, безумные штаны; рыжеволосая девушка в очках и кепке, дивной красоты. Они обсуждают плакаты, сделанные для тура и перешучиваются о том, на ком особенно отдохнул фотошоп.

Через сутки, когда вы полетите из Алматы в Ереван транзитом через Москву и окажетесь в том же самом аэропорту, о каждом из этих людей уже можно будет написать маленькую новеллу.

***

Летела в Алматы с чудесным дедом-казахом. Он читал газеты, целиком их разворачивая, и задевал локтями рядом сидящего британца, который плаксиво жаловался мне по-английски и просил призвать деда к порядку – «I'm going to work hard tomorrow, I really need to sleep now»; дед переводил мне по абзацу какую-то скандальную передовицу, тыча в портрет раскосого дядьки – «жестокий, нехороший человек»; рассказывал про семью своего президента; трогательно не узнавал еду в пластике. Брал десерт в пластмассовой коробочке и показывал мне, как удостоверение личности:

- Это что?
- Это пирожное. Вкусно, правда.
- На. – и клал мне на столик.- Ты где живешь?
- В Москве.
- А родители?
- И родители в Москве.
- А детей сколько у тебя?
- Ни одного.

Дед складывал газету, снимал очки и миролюбиво вытягивал ноги.

- Ну, будем ждать.

***

Прилетели часов в пять утра, выходишь из самолета – и видишь горы, залитые солнцем. Очень холодно; Сережа, фотограф, открывает чемодан, аккуратно снимает объемистый мужской свитер с отдельной вешалки и отдает мне. Я мгновенно признаю в Сереже друга и брата.

Мы почти не видели города, мало поняли про него, кроме того, что людей зовут как диковинные цветы – Нурали, Рауан, Гульпана – что есть улицы Фурманова, Ленина и Калинина, что у казашек капризные, точеные ноздри скобочкой, каблучки, стрелочки над верхним веком, что в обменниках пишут «Доллар нет», а на улицах встречаются золоченые верблюды, с которыми все фотографируются.

Мы регистрируемся, расходимся по номерам, чтобы привести себя в порядок, встречаемся спустя час – девочки неузнаваемы, в платьях, в макияже, с мокрыми волосами – и садимся ждать круглого стола. Я говорю, что пойду возьму что-то и… просыпаюсь в номере спустя пять часов, когда уже день. Проспав обед, круглый стол и все на свете. Потому что мы не спали всю ночь и всю следующую ночь тоже не придется, потому что мы летим обратно в Москву.

Девочки говорят, что было немного людей, но все говорили по делу и задавали грамотные вопросы; что в Казахстане всей борьбой с ВИЧ занимается государство, и очень мало неправительственных организаций. Все поздравляют Таню, активистку ВИЧ-сообщества Казахстана, которая отлично выступила.

Нас встретили коллеги из сообщества, зовут нас съездить в горы и посмотреть на каток Медео.
На Тянь-Шане лежит снег, и если быстро ехать на машине в гору, закладывает уши, как в самолете. Со смотровой площадки видно долину, на которой белыми камнями выложены исполинские имена – «МАРАТ», «САБИРА» - и каток с другой стороны, и диковатую надпись «АЗИАДА-2011». В горах холодно, у нас идет пар изо рта.
Мы доезжаем до самой вершины уровня трех, что ли, тысяч метров и видим, как за горами садится солнце. Маленький неутомимый Сережа, уже в местной казахской шапке, расставляет нас поодиночке и собирает группами в поисках правильного ракурса, но уже совсем холодает, и мы едем домой.

За ужином девочки начинают обсуждать проблемы: Маша из «СПИД-инфосвязь» рассказывает, как ее однажды позвали в ток-шоу поговорить о ВИЧ и СПИДе, а сами наприглашали каких-то идиотических энтузиастов, утверждавших, что СПИДа не существует и не дали ей слова сказать; Аня Грекова говорит, что ведет тренинги для журналистов, пишущих о ВИЧ, и в украинской прессе почти не пишут «ВИЧ-инфицированный», только «ВИЧ-позитивный», «человек с открытым статусом». Она говорит, что однажды долго разговаривала с представителями каких-то структур о толерантности, о лицемерии, о том, как бороться с вот этой невыносимой снисходительной интонацией по отношению к ВИЧ-позитивным – а потом спускается по лестнице и слышит, что эти люди курят и говорят между собой негромко: «Как же их все-таки жалко, особенно эту девочку кудрявенькую».

Я поднимаюсь в номер и думаю об этом полночи: эти красивые женщины жизнь кладут на то, чтобы донести до людей «мы равны, мы полноценны, мы ничем от вас не отличаемся» - чтобы те, кто кивает им из первого ряда, пошли в перерыве в курилку и там качали головами – «такая молодая, бедная, бедная девочка».
В целом, и это тоже результат; большинство людей просто кидалось бы врассыпную, едва заслышав слово «ВИЧ»; но все-таки гадко.

Нас будят с ресепшна в два ночи; мы берем чемоданы и едем в аэропорт. Тане подарили букет в Алматы; Таня героически возьмет его в самолет и повезет в Москву, а потом в Ереван. На алматинском аэропорту крупно написано «АЛМАТЫ ОУЕЖАЙЫ».

Уезжаем, уезжаем уже.

***

Таня из Казахстана, ей лет двадцать семь, она немногословная, улыбчивая, производит впечатление очень волевой; у нее есть ребенок, по которому она скучает.

Аня Грекова украинка, ей 31, я зову ее Ганнушка, она яркая, роскошная рыжеволосая девушка с голубыми глазами; ее сыну 14; она неподражаемая рассказчица, боевой дух команды, совершенно фольклорное чувство юмора, никогда не лезет за словом в карман.

Аня Дубровская из Уфы, ей лет 26, она плотная блондинка с ямочками, совершенно неотразимо смеется.
Людмила из Молдовы, ей где-то под пятьдесят, у нее уставшее лицо; ее сыну девять, мы с ним встретимся в Кишиневе.

Лене Тамазовой лет тридцать пять, она работает в ООН, она организатор и мама делегации; она всех будит, всех собирает, никому не дает пропасть; она иногда ужасно заразительно хохочет. У нее тоже ребенок.
Сережа Головач фотограф, ему тридцать пять, он человек-улыбка, подушка-думочка, он сконструирован весь так, чтобы обнимать его и чувствовать внезапный покой; как ни обернешься на него – он ловит взгляд и сразу лучится. У Сережи двое детей, двенадцать и семь, кажется.

Нина Скибневская делает единственный в России журнал для ВИЧ-позитивных, она немножко панк, у нее короткая стрижка и сиреневый хвост, и серьги – но невероятно рациональный склад ума. У нее есть дочь, ей три года.

Маша Иванникова уютная женщина лет тридцати, она помогала организовывать тур. Она тоже мама.
Ася Слепнева работает на радиостанции «Маяк», она такая, вечная девочка, маленькая, худая, всегда чуть удивленная. Ей лет тридцать, дома тоже ребенок и муж.

Меня зовут Вера Полозкова, я самая высокая и самая младшая, мне двадцать один, я журналист, у меня нет детей.

Мы помогаем друг другу таскать сумки, засыпаем друг у друга на плече в самолете, поем песни в аэропорту, таскаем вкусные куски друг у друга из тарелок, целуемся в щеки, прежде чем разойтись по номерам, делимся водой, когда жарко, хохочем, даже если ужасно устали и не спим третью ночь подряд.

Пятеро из нас живут с ВИЧ.

***
Мы прилетаем в Шереметьево утром, чтобы поехать в Домодедово и там пересесть на самолет в Ереван.

Нина и Маша уезжают домой, чтобы потом присоединиться к нам в Киеве.

Нас везут четыре часа по московским пробкам, и мы опаздываем буквально на пятнадцать минут.

Немолодая армянка в аэропорту говорит: «Ваш самолет уже в воздухе».

Мы перебиваем билеты и едем во Внуково, чтобы лететь в Ереван вечером.

Голодные, измученные; осаждаем внуковскую «Шоколадницу», сметаем все. Травим анекдоты. Серега случайно разбивает джин, несется по аэропорту с сумкой, из которой хлещет алкоголь и возвещает с восторгом: «Джин разбился!» Говорит, мужчины в туалете, где он выливал остатки из битой бутылки, смотрели с такой тоской, мол, подожди, мы стаканчики принесем.

Часов двадцать в пути.

Когда мы добираемся до Еревана, и паспортистка на контроле идет показывать мой паспорт коллегам, потому что он нового образца, и паспортист из соседней кабинки улыбается: «Чего задэржали, красавица?», и говорливые темноволосые мужчины встречают нас в зале ожидания, и парковщики умудряются взять у кого-то из нас телефон, пока нас грузят в микроавтобус – тогда наступает какое-то безотчетное счастье, причем у всех сразу. На ресепшне в гостинице я протягиваю паспорт белозубому армянскому мальчику, такого, смертельного для меня типа, крутолобый, смуглый молочный теленок с чертями в глазах.

- Господи, какие же вы тут красивые, невозможно. Как тебя зовут?

- Давид.

- Держись, Давид, тут восемь женщин, это цунами.

Он рдеет; мы поднимаемся с чемоданами на шестой этаж. Открывается лифт, и я вижу свою однокурсницу Наташу Завалко, с которой мы буквально три дня назад пили мохито в нашем любимом баре и говорили за жизнь.

- Что ты здесь делаешь?

- Нет, что ты здесь делаешь?

Наташка координатор тура.

Я приглашенный журналист.

Мир вообще с булавочную головку.

***
На круглый стол утром нас везет человек по имени Вартан, у него профиль немолодого индейца, он всю дорогу разговаривает с кем-то на безукоризненном итальянском.

Пресс-конференция где-то на окраине города; много журналистов, много представителей спеццентров, общественных организаций; одних камер штук десять.

- Елена Тамазова, Объединенной программы ООН по ВИЧ/СПИДу. Наталья Завалко, сотрудник «СПИД-инфосвязь», координатор тура. Вера Полозкова, корреспондент журнала «Космополитен-Россия».

Полный, лысеющий дядечка с добродушным лицом, улыбаясь:

- Резо. Режиссер и апиратар праграммы «Живи – и дай жить другим».

Между тем, ни одна представительница ВИЧ-позитивного сообщества Армении не решилась открыть лицо и присоединиться к туру.

В Армении всего человек 450 ВИЧ-позитивных, нам представляют статистику. Своя специфика: очень многие уезжают на заработки в Россию, привозят оттуда ВИЧ и никому не говорят об этом.

- Не то что женщина не может настоять на том, чтобы муж прошел тестирование – у нас даже если женщина скажет «не кури при мне», она получит синяк.

Армяне разговаривают неспешно, баюкающе, будто вразвалочку. У них еще чудесно с регламентом, совершенно как во время застолья.

- Я, если позволите, продолжу тему…

Оганез, председательствующий: Эта я тибе буду пазвалять – или нэ пазвалять. Пазваляю.

Аня Грекова очень просит не пытаться выставить все так, будто все хорошо; «Мы не ревизоры, мы приехали обсуждать проблему. Ситуация с ВИЧ напоминает ситуацию на «Титанике» - айсберг уже врезался в корабль, но на палубе все еще танцуют пары, и льется вино по бокалам, и все делают вид, что все хорошо. Я не хочу быть танцующей на «Титанике». Я хочу слышать реальные цифры и факты. Чтобы знать, что лично я могу сделать и как я могу помочь».

Аня Дубровская говорит, что ВИЧ выходит за границы уязвимых групп, и теперь действительно касается каждого – все больше женщин инфицируется в постелях у собственных мужей.

После круглого стола в Ереване корреспонденты местного телеканала выстроили всех участниц тура в ряд, чтобы пофотографировать и снять панораму. Мы стояли вместе с представителями местного сообщества ВИЧ-позитивных людей, которые только потом вспомнили, что им, вообще-то, нельзя открывать лицо; мы стояли все в обнимку и улыбались; и я думала – они ведь не знают, кто из нас журналист, а кто человек с открытым статусом. Для них мы все – люди, живущие с ВИЧ. Какие-то армянские домохозяйки увидят меня по телевизору и покачают головами – ай-яй, такая молодая, как жалко. Но я держала за талию Аню Грекову, которая была лучезарна, и мне совершенно не хотелось высвобождать рук и отходить от объектива, чтобы, не дай Бог, не подумали чего – мне было лестно, такие красивые женщины, такие смелые, и я среди них. Такое отважное дело, и я его представитель в незнакомой стране.

***

Мама, кстати, не знала, что у меня за командировка. Узнала в процессе только, когда я ей позвонила из какого-то аэропорта.

Страшно разволновалась. Писала, что места себе не находит.

Я злилась, ужасно злилась; на лбу себе, что ли, вытатуировать, что ВИЧ не передается через объятия, поцелуи, воздух, пот, слезы, мысли; что вот эта вот чудовищная пропаганда девяностых, с иглами, кровью и мертвечиной «СПИД убивает» - она сделала из нормальных людей с определенным заболеванием прокаженных, от которых все разбегаются, крестясь.

Вы боитесь диабетиков? А людей с пониженным внутричерепным давлением? А людей с пороком сердца? Повод ли это, чтобы не подавать им руки?

Аня Грекова рассказывала, как однажды проходил съезд представителей ВИЧ-позитивных сообществ разных стран, в Фаросе; и как персонал, узнав о теме съезда, обслуживал делегацию в резиновых перчатках. То есть люди приехали бороться с человеческой зашоренностью – и им подают ужин в резиновых перчатках.

ВИЧ – это не СПИД; СПИД – терминальная, конечная стадия заболевания. Если следить за здоровьем, принимать терапию – которая в России бесплатна – и не делать глупостей, ВИЧ вообще никак не даст о себе знать. Это просто штука, о которой надо предупреждать некоторых врачей; они, кстати, могут отказаться тебя обслуживать, хоть и не имеют права; которая заставит тебя заплатить вдвое больше за пластическую операцию, например, потому что риск; при которой лучше иметь защищенный секс, посещать хорошие клиники, маникюрные и тату-салоны – чтобы быть уверенным, что весь инструментарий тщательно стерилизуется, и ты никого не заразишь.

Вот и все.

И если ты, кстати, захочешь родить ребенка – то он родится здоровым, при условии, что ты предварительно проконсультируешься с врачами и они помогут тебе с родами.

Мама, писала я в ответ, ты же умная женщина. Не позорь меня, пожалуйста.

***

После обеда мы поехали на озеро Севан. Ереван – обильный, сочный, красочный, густой город; в центре немного итальянский, ближе к пригородам советский, иногда приморский почти; очень небольшой; в Армении вообще совсем другие расстояния. Вайк, который вез нас на Севан, говорил:

- Вот еще шесть часов проедем – и будет уже граница. Еще часа полтора – и мы уже в Тбилиси.

Армения в рассказах Вайка была прекрасна: он говорил о горе Арарат, которая, вообще-то, в Турции, но с турецкой стороны на нее гораздо худший вид, никакого сравнения; о том, что турки спросили у армян, почему у них Арарат на гербе и те ответили – а у вас почему луна? Это наша луна! Нам поведали о том, что владелец 98% процентов лас-вегасских казино – армянин, и именно он отстроил почти все дороги в стране – чувствуете, какие дороги? – и о том, что, собственно, почти все хорошие люди на самом деле армяне, даже вот Александр Суворов.

- А ви не знали? Ви мэня удивляете. Он же Шах-Суворян.

На Севане был дождь. Мы пили горький кофе из маленьких чашечек на большой веранде и фотографировались. Потом пошли на вершину горы, в церковь, где хранятся древние хачкары – кресты, высеченные на камнях, 9-11 век. Там невероятно, конечно. Там сидит такой картинный дед, продает свечи по сорок драм. Драмы – это местная валюта.

Аня Грекова веселилась в автобусе:

- Если в кармане нету ни драма – для армянина это драма.

Решили съездить в Эчмиадзин, резиденцию Католикоса всех армян. По пути, понятно, скупили все сувениры и все фирменные коньяки. Ехали, приветливо позвякивая. Трогали древние стены, кивали, когда Вайк, преисполненный важности, указывал смуглым пальцем в землю у монастыря и говорил:

- Это – пупок земли.

В Армении какая-то запредельная концентрация серотонина в воздухе; там ликуешь. От того, как выглядят и говорят мужчины, от того, какие удивительные лица у стариков, от того, какой длины у местных детей ресницы.

- Ганнушка, какие же тут дети красивые. Чернобровые, кареглазые. Я вот понимаю, зачем местные женщины выходят замуж – чтобы рожать вот таких детей.

Вартан, небрежно: Стараемся.

Вечером сели пить Bayleys на балконе, с видом на ночной Ереван; позвонили в номер – сначала мне, потом Наташке.

Через пятнадцать минут открылась дверь, и вошли уже известные нам Давид, красивый мальчик с ресепшна, и Вартан, водитель микроавтобуса. Один пришел покорять Наташку, другой – меня.

Это правда было очень смешно.

Я вгоняю Давида в краску:

- Мама-джан, я никогда так не краснел, пока ты не приехала. А ты приехала и с порога сразу - Господи, какие вы все тут красивые! Как тебя зовут? - Давид. - Ооо, Давиииид.

И акцент этот, непередаваемый на письме.

- Мы если будем так ржать, мы всех перебудим.

- Стэны звуканэпроницаэмые.

- Повтори.

(низким, медленным баритоном, глаза в глаза): Зву-ка-нэ-про-ни-ца-е-мыэ.

Возмущался, когда мы мягко выпроваживали их с другом из номера, отказывая – как бы это сказать? – в себе: «Нэт, я этова ваабще не панимаю! Севан, Эчмиадзин - па телевизару можно было пасматреть! Ви же так и не увидите настоящей Армении!»

- Надо уезжать с чувством легкого голода.

- Нэт! Если вкусно – нужно наэдаться да ташнаты!

Попрощались с ними только часам к трем утра; утром отверженный Вартан, везший нас в аэропорт, был так мрачен, что едва не убил Ганнушку крышкой багажника.

Улыбчивый пограничник не выпускал Ганнушку из Еревана.

- Ой, а Вы из Симферополя, да? У меня там родственники. Улицу не помню, правда. Так хочу на море. Скажите, разве я многого хочу?..

В Ереване хотелось купить все; у девушек на пальцах заиграло роскошное армянское серебро, в сумках булькал коньяк («Это наши конспекты мероприятий!»), а я ехала в повязке с армянским триколором, и черноволосые мальчики с задних рядов в знак солидарности вскидывали мне рокерскую «козу».

Днем мы были в Борисполе, в Киеве, чтобы пересесть на самолет в Кишинев.

В тот день получилось так, что мы завтракали в Армении, обедали в Украине, а ужинали в Молдове.

Я никогда не жила в таком графике – это было нет, не просто, но наполняло сумасшедшим энтузиазмом.

***

Летели в крошечном дребезжащем кукурузничке человек на сорок, Киев-Кишинев, и минут тридцать ехали по взлетной.

- Почему мы не летим?

- Да пробки. Огородами объезжаем.

Взлетели, чай в чашке раходится кругами, все трясется страшно.

- А почему горит надпись «пристегните ремни»? Мы садимся уже?

- Да нет, у нас просто стажер за рулем, забыл выключить, наверное.

- Аа. А вы ему «У» в треугольнике прицепили на лобовое стекло?

- Ага, и очки черные, и «Ребенок с нами».

- А маски у вас небось маскарадные из ящичков выпадают? Мишки там, зайчики?

- И жилеты спасательные с петличками для гвоздик.

- Прекратите!

***

На круглом столе в Кишиневе было очень много людей, даже местная кинозвезда, этакий мачо в расстегнутой на груди рубахе. Он ратовал за моральное здоровье молодежи и выдавал на-гора гениальные фразы:

- Я, кстати, уже имея актерское образование, три года проработал на ферме. Горький пошел в люди, так сказать.

Он говорил про нормальную, «трудовую» - и «золотую» молодежь, погрязшую в разврате – вот где цветет наркомания, алкоголизм, ВИЧ-инфекция, «так страшно за наших детей»; сидели бабушки, которые могли сказать – «другие, хорошие дети, не наркоманы».

Меня передергивало – ровно такие бабушки, «ты плохой, а он хороший», и заставляют протестовать, идти наперекор, «ну раз я плохой – я буду вести себя плохо», делать ужасные глупости, просто чтобы доказать им что-то, как-то их позлить; вообще, конечно, люди так строили фразы, что это сразу выдавало их с головой.

«Мы не делим людей на ВИЧ-отрицательных и ВИЧ-положительных – мы с такими людьми дружим, мы таких людей ценим».

На круглом столе присутствовал даже вице-министр здравоохранения Молдовы – он семь минут на камеру о чем-то повещал на молдавском и спустя полчаса отбыл, вежливо попрощавшись.

Бабушки из спеццентров и больниц, вздыхающие и охающие. От подобных пресс-конференций неизменно остается чувство ноющей пустоты. Все посотрясали воздух, каждый о своем, заверили друг друга в собственном неравнодушии к проблеме, скорбно поцокали языками, мол, вот, какими темпами эпидемия распространяется, вот, кому-то врачи отказали в помощи, вот, чьего-то ребенка пришлось забрать из сада, потому что воспитатели узнали, что его родители ВИЧ-позитивные и сказали детям не играть с ним; все поговорили – и разъехались восвояси. Какое-то раздражение на себя – ну кто нас слышит, Господи. Кому мы что приехали доказывать.

В Кишиневе шла подготовка к выборам мэра, массовые гулянья, по пять свадеб в час у центрального фонтана; у молдаван принято громко улюлюкать, поздравляя молодых; то есть идет тридцать человек в парадных костюмах, и все делают «йоу-йоу-йоу!»

Хороший город: либо крестят, либо женятся, либо просто так пьют, есть местный Арбат с художниками и продавцами свистулек, очень смешная и поэтичная валюта, леи, такие маленькие игрушечные денежки в треть русских купюр, как в игре «Монополия».

Вообще, словарный запас обогащается невероятно: тенге, драмы, леи, гривны, рубли; в какой-то момент уже совершенно непонятно, сколько ты тратишь, держать в голове все эти курсы невозможно – и хорошо. Девичья делегация сметает прилавки с магнитиками, брелочками и кольцами, как облако саранчи. Сереже дарят невозможную глиняную дудку в виде черепахи с длинной фаллической головой. Девочки спрашивают у торговца, почему у дудки такая стыдная форма.

- Резонатор, - невозмутимо отвечает дедушка, - По-другому не поет.

Вечером мы садимся на поезд в Киев.

***

В поезде постоянно хохочем, так, что затекают лицевые мышцы; Ганна, конечно, гений возвратной реплики:

Анюта Дубровская, приоткрывая глаз: А нам сколько осталось?..

Ганнушка: Этого никто не знает, Аня. Все в руках Божьих.

***

«Открытый статус» - это вещь, которая, как оказалось, имеет очень четкие границы.

Когда девушки садятся за круглый стол, перед каждой из них стоит табличка с именем и фамилией.

И если лично я знаю, как они заразились – кто из девушек бывший наркоман, кого инфицировали в семье, кто узнал о диагнозе на двадцать седьмой неделе беременности – то писать об этом я не имею права. Как не имею права писать некоторых фамилий, потому что дети носителей фамилий ходят в школу, и никому не нужно, чтобы в них тыкали пальцем и отсаживали в столовой от всех остальных детей.

Одной из девушек, принимавших участие в туре, позвонил муж и сказал, что если она не прекратит рассказывать прессе о своем статусе – он отсудит у нее ребенка. Потому что в рамках семьи он готов принять ее диагноз – но если о нем будет знать весь город, он с ней жить не сможет.

Это очень лицемерный мир.

Сначала тебя просят выступить открыто, чтобы своим примером вдохновить других, а потом собирают толпу и начинают тыкать пальцем, как в зоопарке.

***

Круглый стол в Киеве мучительного чувства бесполезности не оставляет – людей очень немного, но все осведомленные, все профессионалы в своей области, психологи, врачи, консультанты; Украина – страна с одним из самых развитых ВИЧ-сервисов в мире. Все благодарят нас за начинание, обещают поддержать проект, не дать инициативе пропасть втуне; все довольно честно рассказывают о том, что происходит в их сфере, не пытаясь ничего выставить в наиболее выгодном свете. Рождается ощущение взаимодействия.

Аня Дубровская начала свою речь так: Мне хотелось бы отметить, что в России наконец-то начал развиваться некоммерческий секс…простите, сервис – и в связи с этим…

Ликование наше по поводу того, что в России наконец-то развивается некоммерческий секс, не имело границ – мы потом еще долго спрашивали у Ани, куда же за ним обращаться.

Мы проводим в Киеве три дня; тоже застаем массовые гуляния, Дни Европы в Украине, идешь себе по Крещатику – и вдруг видишь на открытой сцене Олега Скрипку, кричащего «ох уж ети невгомонни украинци». Потом становится пасмурно, у меня отрубается телефон, я оказываюсь отрезана от девчонок, все расходятся по своим знакомым.

В предпоследний день в Киеве смотрели «Пиратов Карибского моря» на мове.

Получили острейшее удовольствие.

(я близко к тексту, но не точно)

Джонни Депп, уставший от многочисленного себя на корабле, спрыгивает на тросе с борта и кричит остальным Джонни Деппам:

- Панове! Цей абсурд мене добив.

Или там.

- Капитане Барбоса! К штурвалу!

- Так! Вже бiжу.

Или, в разгаре смертного боя, Орландо Блум, весь порыв и секс, хватает за локоть взмокшую Киру Найтли.

- Элизабет Свон! Згодна ти бути моєю дружиною?

- Згодна!

- Добре.

- Билл Тернер! Згоден ти бути моїм чоловіком?

- Згоден!

Или, Джонни Депп сбегает из камеры на Летучем Голландце, оставляя, опять же, своих клонов повсюду, как мокрые следы; один Джонни Депп говорит другому, глядя третьему вслед:

- Я по ньому скучаю.

- Вин такий гарний, скажи?..

Или, Дэйви Джонс кричит капитану Джеку Воробью, у которого в руках сундук с его сердцем:

- Вiддавай скрыню! Скрыню!..

Или, воинственно шевеля щупальцами, кричит ему же, занесшему меч над сердцем Джонса, под лютым проливным дождем:

- Ты жестока людина, Джек Спарроу!

Или, диалог:

- Ми, пирати, вигадуємо дуже гарні прізвіща...пам'ятаю був у нас пират без обох рук.

- І як ви його називали?

- Валєра.

***

Украинский пограничник не хотел выпускать из страны – потеряла иммиграционную карточку.

Перерываю всю сумку, сыплются авиабилеты, посадочные талоны, чеки, деньги, гостиничные буклеты.

- Вообще, если она кому-то реально была бы нужна, ее бы вклеивали в паспорт.

- Вот и вклеили бы в паспорт.

Хочется сильно разозлиться, но так я точно домой не улечу.

- Дядя, пустите меня, пожалуйста, все мои девочки уже прошли, все уже в Дьюти-фри, выбирают себе духи и алкоголь, нас девять человек, мы летим домой, у нас было четыре города, смотрите, у меня билетов веер уже за эту неделю.

- Девять человек, а карточку потеряли только Вы.

- Лена потеряла в Алматы, и казахи ее выпустили. А меня однажды из Шарм-эль-Шейха не хотели выпускать, но потом поняли, что у них там пустыня же, они меня тупо не прокормят.

- Вера, Вы любите сало?

Начинает улыбаться.

- Ну так, да.

- Его тут навалом. Я лично прослежу.

- А жить я тоже у Вас буду?

- Вера, кем Вы работаете?

- Я журналист.

- Я сразу понял. Язык хорошо подвешен.

- Да и сама ничего.

- Вот и познакомились, Вера Николавна.

Вглядываюсь в бэйдж.

- Очень приятно, Володимiр Павловiч. Она же найдется, когда уже не надо будет, Вы же понимаете. Хотите, пойду к девочкам, в сумку свою влезу, да и вдруг найду ее в кармане белых штанов.

- Да не надо уже.

Оказывается, печать давно стоит.

Выхожу за паспортный контроль, там вкруг стоят все мои, ждут - и вдруг молча начинают аплодировать.

***

Ужасно грустно вдруг стало в Шереметьево – кого-то встречают, кто-то ловит такси, все разъезжаются по домам или гостиницам; мы за неделю нажили такой общий эпос уже, с казахскими стюардессами, армянскими портье, кишиневскими торговками мороженым; кто-то начинает шутку, а кто-то подхватывает и договаривает; кто-то запевает песню, и пять взрослых людей с чемоданами подтягивают ее; мы какой-то сложный, но отлаженный организм уже, и когда кто-то отлучается или недужит, всеми остальными овладевает смутное чувство – что-то не так; столько людей, очень мало кто был знаком друг с другом до поездки – и ты вдруг понимаешь, что чувствуешь покой только тогда, когда все собираются вместе, переодетые для нового перелета, и улыбаются тебе самым уголком губ.

Мы встретились через день, на итоговой пресс-конференции в Москве. Обсудили результаты тура, послушали статистику по России – шокирующая, мягко говоря; Владимир Познер пообещал, что лично поучаствует в том, чтобы телевидение донесло до населения важную информацию, касающуюся ВИЧ; Лена Васильева, главный редактор Космо, заверила, что журнал не перестанет писать об этой проблеме и будет всячески поддерживать новые инициативы.

Обедали все вместе, договаривались о том, что у Сережи Головача по итогам тура будет выставка, и все должны на ней снова собраться.

Через пару недель мне пришло письмо от Лены Тамазовой, по поводу организации Рабочей группы «Женщины против СПИДа».

- «В приложении - проект Техзадания для рабочей группы.
Вера и Ася!!!!
Откликнитесь!
Согласны ли Вы быть с нами в горе и радости, болезни и здравии и т.д.?»

- «Лена, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит нас ).»

- «Отлично. Когда придешь за фотками? Давай на следующей неделе».
Subscribe

  • (no subject)

    сойди и погляди, непогрешим, на нас, не соблюдающих режим, неловких, не умеющих молиться, поумиляйся, что у нас за лица, когда мы грезим, что мы…

  • (no subject)

    грише п. начинаешь скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек: там вокруг историю взрывом отшвыривает назад, а здесь ветер идёт сквозь лес, обдувая,…

  • колыбельная для ф.а.

    сыну десять дней сегодня засыпай, мой сын, и скорее плыви, плыви словно в маленькой джонке из золотой травы вдоль коричневой ганги в синий фонтан…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments