Вера Полозкова (mantrabox) wrote,
Вера Полозкова
mantrabox

Categories:

Чего я тоскую? Это я по социализму скучал.

6 февраля

Что рассказать? Десятый день глубокого, интенсивного, всецелого счастья; ощущение, что твое проклятое чувство вины конфисковали еще Шереметьеве вместе с двумя флаконами лосьонов после загара (в ручной клади - не более ста чертовых миллилитров!); абсолютная перезагрузка данных, нулевой уровень, давай-ка, детка, учить все сначала: это свет, он яркий, ему удивляется сетчатка, отвыкшая от солнца. Это текстура песка: сухой он почти как манная крупа, мокрый он морщинится от воды и пружинит под пятками как плотный прохладный гематоген. Это вкус сока темного винограда, это - гранатового; с закрытыми глазами еще круче, да; это неспешные индийские женщины с корзинами на головах; это - твой скутер, пожилой и послушный, весело дребезжит, прыгая через ямы и спидбрейкеры, надпись на хинди сразу над приборной доской, наверное, мантра, не забывай убирать подножку, когда трогаешься. Это твоя комната: белая и пустая, как келья, кровать и два окна в самые небеса и пальмы, как ты мечтала. Это твоя печеная морда - кареглазая и лукавая; тело, изглоданное беспощадной гоанской мошкарой; а кем ты был, пока не очнулся на этом уровне - тебе, ей-богу, совсем не должно быть интересно.

Счастливые воспоминания активируют одно другое: покуда едешь пыльным жарким полднем из Морджима в Арамболь, успеваешь вспомнить, как катался в двенадцать лет на аттракционе в Коктебеле и визжал, как петлял по залитому солнцем Харькову в прошлом мае, крепко держа Зураба за куртку, как хохотал с Эльвирой Павловной в Одессе три года назад так, что сводило лицевые мышцы, как часами мог глядеть на костер в четыре года, в палаточном городке на реке Клязьме, как учился кататься на велосипеде в одиннадцать, на даче у Котляровой, и научился так бойко, что мог до почты домчаться за полторы минуты, как приходил ночью к маме, когда не мог заснуть, долго гнездился и пихался локтями, чтобы лечь поудобнее, пятигранная тень от люстры на потолке, старый черно-белый телевизор с выпуклой линзой, никакого покоя, кроме этого; я все дрожу, как Гобсек, над мелкой перламутровой крошкой собственного детства, а оно ведь даже не кончилось ещё; отсюда мне видно, что нет никакого прошлого, никакой отдельной шестилетней меня, поедающей в Юрмале чернику с большой маминой ладони, одними губами, как лошадка, чтобы случайно не укусить - а вот оно все, прямо сейчас, зримое и огромное, исполненное солнца, запаха полыни, дыма, нагретого камня; с балкона нашего номера в Юрмале уносило мои разноцветные носки, мама вешала их сушиться на перила, а их уносило ветром и впечатывало в коричневую крышу соседнего здания, и почему-то от этого было очень смешно; а в Коктебеле мы покупали чебуреки на набережной, и ели их, согнувшись и расставив локти, как кусок арбуза, чтобы не текло по рукам и не капало маслом на Выходное!

Тут очень стыдно за все, что ты привык говорить мимоходом в Москве - что у Бога херовые дизайнеры, плохие сценаристы, скверная ирония, что ты не уверен, такой уж ли это дар - быть живым и столько огребать за это несправедливости и горечи; отсюда ясно, что только мы сами конструируем себе подробные, обжитые ады, ползаем по ним, месяцами белого света не видя, кляня все живое и плюясь - но это не только не норма, это противоестественно и дико в мире, который может быть устроен мудро, просто и нежно; речь, конечно, совсем не только про Индию; счастливым можно быть где угодно, если решить быть счастливым. Просто это трудное решение.

- Аня, но ведь жизнь теперь никогда не будет прежней!

- Может, и слава богу?

***

Что мы делаем здесь? Шаримся по солнцу на скутерах между Ашвемом и Мандремом; срезаем кружок кожуры с пэшнфрута и с шумом вытягиваем вязкую сладкую мякоть и зернышки; треплемся с торговками цветастым тряпьем на пляже; желаем соседям доброго дня; пьем зеленый чай и кефир с мёдом на крыше при свечах после заката, и хриплые птицы кричат над нами разные затейливые ругательства ("кабал!", "шьяк!"); рубим в четыре руки кабачки, помидоры, зеленый перец, базилик, петрушку, лук, чеснок и общипываем веточку розмарина для овощного рагу с масала; едим в кафешках над морем, полным плавленого солнца, том-ям, подозрительно похожий на борщ, только с креветками и очень острый; неделю назад было дивное, мультипликационное такое, мелко пикселлизованное полнолуние, как в "Аватаре", а сейчас луна сощурена, как пантерий глаз; хохочем над вывесками типа "Jesus Laundry" и сложной дорожной поэзией типа “Don’t be a hell made – wear a helmet”; пишем смски в Москву, Киев, Харьков, Нью-Йорк и Лос-Анжелес и офигеваем, когда нам в наши тихие ветхозаветные джунгли приходят ответы. Ходим купаться в океан и наблюдаем, как на закате кайтеры заволакивают все небо пестрыми куполами-дугами. Читаем Ошо, Грегори Дэвида Ричардса и Андрея Платонова. Последний - самое оно в Гоа:

"Копенкин слушал-слушал и обиделся:
- Да что ты за гнида такая: сказано тебе от губисполкома – закончи к лету социализм! Вынь меч коммунизма, раз у нас железная дисциплина. Какой же ты Ленин тут, ты советский сторож: темп разрухи только задерживаешь, пагубная душа!
Дванов завлекал Достоевского дальше:
- Земля от культурных трав будет ярче и виднее с других планет. А еще усилится обмен влаги, небо станет голубей и прозрачней!
Достоевский обрадовался: он окончательно увидел социализм. Это голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни. Для этого дела единогласно избран Достоевский; и вот он сидит сороковые сутки без сна и в самозабвенной задумчивости; чистоплотные красивые девушки приносят ему вкусную пищу – борщ и свинину, но уносят ее целой обратно: Достоевский не может очнуться от своей обязанности.
Девицы влюбляются в Достоевского, но они поголовные партийки и из-за дисциплины не могут признаться, а мучаются молча в порядке сознательности.
Достоевский корябнул ногтем по столу, как бы размежевывая эпоху надвое.
- Даю социализм! Еще рожь не поспеет, а социализм будет готов!.. А я смотрю: чего я тоскую? Это я по социализму скучал”.


10 февраля

Я очень далеко от дома, я сама себе предоставлена и у меня нет ни единого способа обмануться, переключиться, занять руки; поэтому тут все обнажается до основ, и думать приходится тяжело и много. Я состою из своей матери, своей Рыжей, своего Яши, своего Влада; из своей любви и горечи, из тех, кто был добр ко мне и тех, кто никогда меня не жалел; я помню всех, я всех перечисляю в уме, и нет во мне ничего, кроме грусти и благодарности. У меня была невероятно долгая жизнь, неисчислимая, исполненная, по преимуществу, радости и красоты; завершен важный ее смысловой кусок, и мне предстоит учесть ее всю, простить, переосмыслить, уложить потеснее и – начать все заново.

Это непростая работа, но никто не торопит меня.

Из своего окна мне видно две хижины на высоких сваях, с сухими листьями на крышах, деревья, свинью и поросенка, роющих носом почву, и густой закат, порезанный на ломтики заостренными пальмовыми кронами. В семидесяти метрах от того места, где я сижу с ноутбуком на коленях, мерно дышит море – сегодня ветер, и вся поверхность его в сияющей, шумной пене. Вирджиния обещала мне креветок на ужин, Эд жарит овощи в масле и специях, и запах, идущий из кухни, умопомрачителен.

Через час начнется индийская ночь, и больше всего я люблю здесь устройство ночи. Например, много дней я думала, что кто-то в соседнем гестхаусе после заката достает скрипочку и играет на ней мелодию из трех нот, нежную. Учит фрагмент. Вечер за вечером, три ноты. Потом мы отправились в город за чем-то и заметили едущего нам навстречу древнего индийского дедушку, медленно передвигающего педали - он сидел высоко на ржавом английском велосипеде и протяжно звенел клаксоном, предлагая что-то, что лежало у него в багажнике под тряпочкой.

Две недели назад мне хотелось просто не проснуться в какой-нибудь из дней, чтобы прекратить ад, творившийся вокруг; выйти из игры, разлогиниться, отключиться.

Теперь неловко от того, сколько бы я пропустила.
Tags: Индия
Subscribe

  • (no subject)

    сойди и погляди, непогрешим, на нас, не соблюдающих режим, неловких, не умеющих молиться, поумиляйся, что у нас за лица, когда мы грезим, что мы…

  • (no subject)

    грише п. начинаешь скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек: там вокруг историю взрывом отшвыривает назад, а здесь ветер идёт сквозь лес, обдувая,…

  • колыбельная для ф.а.

    сыну десять дней сегодня засыпай, мой сын, и скорее плыви, плыви словно в маленькой джонке из золотой травы вдоль коричневой ганги в синий фонтан…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment