Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Eduardo

(no subject)


(c) Яша Печенин, неделю назад

Приболела, сижу дома, смотрю с мамой, вчера вернувшейся из Италии, "Как я провёл этим летом".

Приходит смс:

- "Завтра, в 13.00, в Гитисе мы с тобой записываемся. Как понял, Мюнхен? Приём".

- "Вас понял, Хьюстон, завтра в 13.00. А что мы пишем, Хьюстон?"

- "Пишем демо утреннего шоу. Манчестер, приём."

- "Ээ, Баффало, круто, конечно, но мы вроде хотели больше не встречаться? Или мы в разных студиях будем, Питерборо?"

- "Кацапетовка, будь покладистой, и я сделаю из тебя настоящую звезду".
Eduardo

Усадьба: Наши девушки

Расскажу немного о том, что будет на Усадьбе.Jazz в Архангельском в следующие выходные. Точнее, покажу, потому что прочесть вы все и так прочтёте (вот про пятое июня, вот про шестое).

5 июня

площадка "Партер", Ирина Богушевская: бабочки, мурашки и лучшее сопрано страны



площадка "Партер", Анна Королёва: саксофон и легкое безумие



площадка Livejournal, Miss Is Big: много хорошего человека и яростный искристый фанк

Счастье есть

Ох как же нас колотило весь день; я вот уж точно готовилась к худшему; Миша Калужский заболел ровно за сутки до спектакля, и чуткие мы раз десять в общей сложности звонили удостовериться, что у него действительно вообще нет голоса; спектаклю два года, и он даже однажды игрался без меня, но без Калужского - никогда; Арман прекрасен всем, кроме того, что он а) казах б) психотерапевт в) красавец восточного типа до тридцати д) не картавит и - хуже - вообще не имеет ни единого заметного дефекта, кроме кольца на безымянном, поэтому у меня разом вышибли из рук все мои поводы беспощадно стебать соведущего, и без того высосанные из пальца, а что же делать полтора часа, если не?

Но черт подери, какой же это был невозможно смешной спектакль; мы решили играть его, по понятной причине, про то, как часто людям приходится оказываться в совершенно дикой для них роли, и Арман рассказывает, как ему привозят на джипе баранов, и ему нужно зарезать одного, и он смотрит на него - и не может, пока голос крови ему не приказывает; я рассказываю про то, как странно рафинированным московским девушкам жить в палатке в пустыне и ехать на верблюде в ночи из лагеря в город, при отсутствии любого другого транспорта; девушка из зала - о том, как удивительно очутиться ночью на кладбище 13 века, когда колышками для палатки служат человеческие кости, еще одна - о том, как проснулась как-то в Бангкоке подле мужчины, имени которого не знала, хоть убей.

- Ну хоть хорошенького?

- Самого лучшего. Мы уже год вместе.

Арман рассказывает историю про то, как друзья его сидят вокруг горы марихуаны на полу, и в этот момент в квартиру звонят менты с автоматами, вламываются, разговаривают с ее владельцем, стоящим на венике, который он положил поверх горы, пытаясь показать, что это гора мусора, и выясняется, что они ошиблись этажом, и им очень неловко; девушки говорят про норвежские дороги, вдоль которых продаются ягоды, и нужно оставить денежку в специальном лоточке, взяв кулек (а вокруг никого, на километр) - и как в русском человеке в полный голос заговаривает Жаба; Костя Щ рассказывает, как обнаружил себя где-то на реке Пур между Новым и Старым Уренгоем в компании этнических немцев и двух австралийцев-миссионеров, одного, причем, на протезах; в результате голосования непостижимым образом побеждает моя мама, которую сначала как-то не хочется палить, но потом, когда она говорит, что самая дикая для нее роль - это роль родителя вот этого вот монстра, все и вовсе засыпается тонной хохота, мама рассказывает, как ощипывала в юности подстреленных кедровок в горах для своих голодных друзей, и как одна издала предсмертное "карр" у нее в руках, и мама рухнула в обморок; как накрывала бомжа в парке принесенным из дома одеялом в пододеяльнике со львами; пришлось выбирать, что страшнее - выдирать перья из живых птиц, заботиться о тех, кто плохо пахнет, или воспитывать идиота; мама с радостью выбрала последнее, хотя кедровки мне милее, если честно.

Лизу заставили сказать "к'гакелю'говые што'гы".

Арман мужественно сносил мои на него посягательства, вплоть до песни "Как рано он завел семью, печальная история".

Арману вручили Золотую Попу в двенадцать килограммов весом за его нежную заботу о гигиене месячного сына, девушке, которая никогда не водила экскурсий, но три провела героически - миниатюрный Петровский Путевой Дворец, мальчику с гомерической историей о том, как рыхлая, немолодая, в лузгу пьяная дама на корпоративе, который он устраивал, во что бы то ни стало вознамерилась с ним танцевать (я, конечно, была дамой), а потом уложила его на стол и покинула (- И забыла обо мне тут же, я думаю. А я помню!..) - хорошую, нежную восемнадцатилетнюю девочку в кудрях, которая никогда не поставит его в такое идиотское положение - девочку играл, конечно, Арман, и ох какая это была девочка; я сдалась и спела романс Юлия Кима для женского баса с текстом "О как ты валялси в ногах у меняаа / Ты весь изгиналси, / Камбутта змияаа, / От ласыык притвооорных опять вся горю / Люблюуууу - нинавижууу - и все-тки люблюууу", который накануне пел нам с Яшей в Фак-кафе неподражаемый нетрезвый Саша Гаврилов, прикрыв томные веки -

в общем, семь утра, я приехала домой, я не могу прекратить улыбаться и пересказывать все это друзьям вживую и по телефону, и спасибо, спасибо, спасибо огромное, зрительный зал.
Eduardo

Но много


  • - Нет, уж если рожать троих, то от разных отцов. Трех разных национальностей. Лучше рас. Такое, знаешь, локальное покорение мира. Хроники моих путешествий.

    - Нет, Полозкова, тебе если рожать троих, то строго от одного и того же. Классицизм, трехчастная структура, сверкающее стилевое единство.



  • Входящие: "жду ответа по 4-му, дорогая"
    Отправленные: "Театр хотел украсть меня в Орёл, но орёл моего сердца только один, и это Миша Козырев. Я согласна".
    Входящие: "Ффух ффух ффух - это взмахи крыльев моих приближают меня к цветку сквозь тучи (Ми Коз Ырь, 3 век н.э.)"



  • [2:05:28] Вера Полозкова говорит: держать-то они держат
    [2:05:46] Вера Полозкова говорит: но разве тебя удержишь, кудиненко
    [2:06:00] Olya Kudinenko говорит: ну бывают же методы
    [2:06:06] Olya Kudinenko говорит: я вон с тобой уже 6 лет
    [2:06:10] Olya Kudinenko говорит: и ничего, держусь)
    [2:06:13] Вера Полозкова говорит: вот это и пугает
    [2:06:20] Вера Полозкова говорит: шесть лет, пиздец
    [2:06:27] Вера Полозкова говорит: зачем это тебе?
    [2:06:32] Вера Полозкова говорит: что от меня хорошего?
    [2:06:41] Olya Kudinenko говорит: в некоторых вопросах я такая иррациональная))
    [2:06:52] Olya Kudinenko говорит: в тебе все хорошее
    [2:06:59] Вера Полозкова говорит: но идиотское
    [2:07:06] Olya Kudinenko говорит: но много!

fuckyou (c) 4uzhaya

Only Human

Я случайно поймала сейчас по телевизору фильм, который смотрела года четыре назад, с Мариночкой, кажется, про балканскую девушку, ухаживающую за американским чуваком, обгоревшим на буровой – посреди океана, пять человек команды, все аутисты, все смотрят на нее влажно; а ее солдаты насиловали неделю в отеле, с подругой, и все тело у нее в шрамах, и она говорит по слову в полчаса, с диким акцентом, мягким, шелестящим, уютным голосом; чувак ослеп и все гадает, как же она на самом деле выглядит, а когда выздоравливает, находит ее и говорит – поехали со мной. А она, помедлив, отвечает ему – если я с тобой поеду, то в какой-то момент – не завтра, и даже не через день, но в какой-то наверняка – я начну плакать, и ничто в мире меня не остановит; слезы наполнят комнату, я начну цепляться за тебя, и мы утонем.

И тут он, не колеблясь, кричит ей – я научусь плавать. Я тебе обещаю.

В этом месте, Миша, я начинаю рыдать, как и четыре года назад – тогда в кинотеатре «35 мм», длинноволосая, в свитерочке, сейчас стриженая, в футболке, посреди двуспальной кровати в номере гостиницы «Амурский залив» во Владивостоке, с белым безмолвием за окном – потому что это все, что он мог ей ответить, и какой молодец, что он это сразу крикнул, без пауз, чтобы она поняла, что он никуда без нее не пойдет, чтобы опала, безвольная, ему на руки; я не плакала очень давно; последний раз по возвращении из Индии, а до этого – прошлым летом; когда ты воин и дерешься по семнадцать часов из двадцати четырех каждый день – с собой, со своим безволием, со своей любовью, со своей бессмысленностью, со всеми, кто мечтает тебя извести – ты плакать не умеешь; обильно и часто плачут только очень счастливые женщины, Миша, счастливые и любимые – они себе могут это позволить.

Это был фильм про молчание, Миша, полный океана, дождя, ветра и монотонности; каждая из моих зимних гастролей – это такой фильм про молчание; Красноярск, Петрозаводск, Владивосток, спать от усталости полдня после приезда, совковые гостиницы с коридорами, длинными, как взлетные полосы, Сибирь, Карелия, Дальний Восток, большие белые реки, большие белые озера до горизонта, большие белые заливы с черными фигурками рыбаков; пронизывающий ветер, разница во времени, джет лэг, гулять наугад, фотографировать вывески (кофейня, в которую ночью привел нас Витя, называлась «Пустота»), смотреть телевизор ночью с глупыми грудастыми девочками, пытающими телезрителей, чей же глаз они видят на экранах или что за слово зашифровано на табло; Георг, говорящий «попрошала», «застреляет» и «замерзливый», а еще «ты меня очень не хватаешь», Миша с прозрачными глазами, расплывающийся в улыбке на все мои гадкие шуточки, Арман со смоляной своей челкой, разговаривающий со мной на детском языке («холосо, сто ты плисла»), читающий со мной одну книжку в самолете, придерживая ее за край, кивая, когда дочитал страницу, чтобы я перелистнула; это все не сказать, чтоб легко, но надо чем-то заполнять большие перегоны между любовью и любовью – если они длятся, например, годами, почему не играть спектакль и не ехать куда-нибудь все время; потом у тебя будет алиби: ты не лежал звездой на кровати, не пил горькую, отчаиваясь, а ехал и ехал из одного холодного белого города в другой холодный белый город, и говорил там с людьми об их страхах, потерях, зависимостях, слабостях и стыде, а иногда даже читал стихи – это ничего в тебе не меняло, только растило переставшее в какой-то момент ужасать чувство, что ты везде будешь одинок – даже если уедешь в Рио; даже если улетишь на Луну; там в особенности.

В номере все цветы стоят в одной пластиковой бутылке с отрезанным горлышком – розы, белые, красные, желтые, сиреневые тюльпаны с лохматыми краями – и завтра я их здесь брошу, конечно, не в Москву же их везти. Так ты оставил все цветы, которые мне подарили на фестивале в Киеве, на автобусной остановке, целой большой горкой свалил, и мы сели, и дверцы захлопнулись; мне всегда жаль их, Миша, они еще красивы, но уже доживают брошенными – по той глупой причине, что занимают все руки и сиденья.

Не будем опускаться до того, чтобы говорить, почему мне так знакома эта история.

Я на самом деле просто так звонила – хотела, чтобы ты сказал мне «с днем рождения, Полозкова», самым усталым и любимым из твоих голосов, один из которых – теперь знай это – ты делишь с Виктором из Владивостока; тот единственный, на котором не записан этот дешевый акцент.


неотправленное письмо, 6 марта 2009, Владивосток





But They Told Me
A Man Should Be Faithful
And Walk When Not Able
And Fight Till The End
But I'm Only Human
рыбачка соня (с) astashka

Coco

А давайте как будто сейчас ослепительное кубинское утро, и вы проснулись в отеле, умылись, влезли в сандалии и едете по Гаване, по самому Малекону с подругами завтракать - в коко-такси, который ведет серьезный смуглый человек в уморительном шлеме. Вы молоды, влюблены и вам предстоит жаркий день в столице, полный хохота, сальсы и мохито по три песо в высоких запотевших стаканах.

Eduardo

Жить, как ни в чем ни бывало


(с) Костя Бузин

Это мы круто, конечно, придумали: вернулись в Москву освобождаться от зависимостей путем погружения в другие, куда более лютые.

Моя виза кончается только 19 апреля, и непонятно теперь, что ж это мне так не сиделось в лучшем из миров.

Успели со старшим братом триумфально накидаться на вручении литературной премии на журфаке - меня не было там с осени, Костяна лет пять, все родное и при этом совершенно незнакомое, пафос и лоск, перила белены, кабинеты сияющи, парты девственны, буфет какой-то почти театральный, девочек будто набирают сразу из модельных агентств, ботильоны, лосины, платья-мешки, ободочки, губы гузочкой, баснословные сумки; но прет, прет, прет, сразу ищешь листок с пересдачами, сразу хочется обниматься с преподами, на которых только и успевает меняться, что оправа очков; умудрились пять раз обойти этот город пустым и огнистым, от Новокузнецкой до Белорусской, от Пречистенки до хрен его знает куда; потрещать с потомственными художниками в пыльной шелушащейся мастерской, покурить в камин в старом особняке, посмотреть "Mary and Max", очень обескуражить маму, воссоединить кармическую семью и съесть по клубничному супу с моей реальной старшей сестрой, поздравить Шаши с днем рождения в "Додо" и сорок раз подряд послушать песню "Чай, чиллум, чапати", которую я вот ищу сейчас в ютьюбе и никак не могу найти.

***

Боба Горбунов: И один звонит сказать другому, что он разболелся, у него кашель и температура. И другой хочет сказать ему что-то типа "выпей отвар из трав!", а получается - "выпей отравы, тварь!"

***

Что останется тебе от Индии через две недели после возвращения? Тебе все еще будут велики все твои рубашки из мужских отделов, которые когда-то почти на тебе трещали; ты все еще будешь темнее друзей тонов на семь, беспечнее раз в сотню; но всемогущество твое у тебя отберут, конечно, как и невозмутимость, как и четкое осознание, как теперь жить и куда идти, которое там так ясно и недвусмысленно приходит, будто тебе просто оптику наконец на резкость навели, и ты разглядел, что на самом деле чем является. Твои любимые - с тобой, твои долги - с тобой, твои демоны - вот они; забираешь из проявки декабрьскую киевскую пленку, девочка показывает тебе на экране, что получилось, а там человек в кадре зажмуривает глаза и пытается закрыть ладонью объектив, или смеется, нерезкий до обидного, и сердце отскакивает пару раз куда-то тебе в горло, как теннисный мяч, который швыряют в стенку; и тут ты, конечно, куда более беспомощен и нуждаешься в одобрении, тепле и бухле, за которым ни к кому и не думал обращаться в Индии полтора месяца - потому что тут холодно, черт подери; и если там ты чужой, то здесь-то ты куда более никому не свой, забудь обольщаться на этот счет в следующий раз - тут вообще каждый только за себя, никто, знаешь, не бросится тебя спасать, как тогда на улице в Арамболе, когда ты случайно захлопнула сиденье скутера и закрыла внутри свою сумку с баблом, телефоном и ключами от скутера же - то есть, сиди теперь сверху и слушай, как внутри полупридушенно играет трубка, по которой звонит Рыжая спросить, как дела; четверо круглолицых коричневых индусов ковырялись своими ключами в замочной скважине под сиденьем, бабушки продавщицы с кольцами в носу подходили покачать головой и пожелать мне милости Шивы, русский чувак Денис тормознул знакомого, взял его байк, сгонял за механиком, потом за инструментами механика, который не смог вскрыть сиденье пальцами; потом мы сидели в шеке на пляже, ели равиоли с горячим сыром внутри, сощуривались на закат, говорили о Боге и том, что исключены любые случайности - а в ночи купили по лазерной указке и стали бесцеремонно вспарывать мягкое тело сумерек; луч зеленый, узкий и мощный, в нем пляшет микроскопическая пыль, его видно за много километров, и им можно звезду пощекотать какую-нибудь - даже, кажется, и вывернуть ее из неба ненароком, чтобы она упала тяжелым алмазным шурупом сверху и ушла на дно морское - в секунду, почти без всплеска.

***

Upd. Нашли, спасибо доброму юзеру, который не спит.

Super Deluxe - Chai, Chillum, Chapati - connection!

Eduardo

Маст си

"A Serious Man" братьев Коэнов (трудно однозначно ответить, как это мы умудрились здесь, в тропиках, посмотреть его раньше московской премьеры) - кристалл такой чистой, такой безупречной, такой неизбывной еврейской скорби, что мы скулили и умирали на своих матрасах; как-то неприлично хороша картинка в этот раз, и что ни герой, то кататонический приступ; мне нежно вспоминалась моя подруга Ира А. из Бостона, которая умеет любой диалог за завтраком пересказать так, что ясно: ничего еще не случилось, но все обязательно скверно закончится. Обязательно надо смотреть это, хотя бы ради того, как герой по имени Ларри Гопник похож на Бродского в "Прогулках по Венеции" - и истории про зубы гоя.

***

И вот, анимационный фильм месяца.

Хабанера

Мой текст про Гавану для Natalie Tours.

Рамон «Рамонович» Помес, 81 год, совладелец отеля Melia Habana; проработал на военном заводе в Союзе «5 лет, 8 месяцев и 3 дня»; сорок раз был в СССР, больше всего любит Питер и Самарканд; жил в Америке, Африке – везде, кроме Австралии и Антарктиды; вернулся на Кубу, родил дочь в пятьдесят. «Надо быть позитивным» - говорит Рамон и улыбается; он выглядит на шестьдесят максимум, и все зубы его целы, будто забыли, что следует выпадать. Я обедаю с Рамоном и девочками в ресторане отеля с видом на город; он утверждает, что следует верить – завтра будет лучше, чем вчера, и тогда будет точно лучше; он прожил так 81 год, и был счастливым человеком почти всегда.

«Я был революционер, - говорит Рамон. – Работал в подполье и делал бомбы для Фиделя. Мой отец был миллионер – он приехал на Кубу из Испании, у него здесь были огромные плантации. Он оставил мне все деньги и уехал в Венесуэлу. Я отдал все его состояние – сорок пять миллионов долларов! – революции. Я никогда не пожалел об этом. Когда нам нужен был самолет, моя мать принесла коробку со своими драгоценностями и сказала – отдай это Фиделю».