Category: дача

Eduardo

(no subject)

Он был лёгким человеком и говорил всё через мягкий знак. Вот ночечька прекрасная и сердечько радуется - и дочечька рядом и внучечька растет и графиньчик мене ждёть - выпью.
А злые люди говорили ему: "Ноч наступила. Ваша доч идёт. Унучка кокнула ваш графин. Пейте з ведра и закройте двер!".


Михаил Жванецкий, "Одесские дачи"

Тёмные силы нас злобно гнетут. Встала, поехала на вокзал, купила билет в Киев, уезжаю через час, и только меня и видели. Проведаю крошку Ку, выпрошу у Маши Ганженко еще пару украинских анекдотов на камеру, обниму брата и поеду в Одессу, а то там уже Ленский извёлся, шо там, рыбу печь или да, я не понял?

И новый клип Бумбокса, пожалуй.

Eduardo

Гостевая смена в "Додо"



Как все было, с видеорепортажем, спасибо дорогому Юрию Кибирову за постоянство и радость его узнавать в разных аудиториях и клубах - на концерте "Ундервуда", например, на квартирничке, в клубе "Дача" или в любимом книжном, когда читаешь людям куски из родных книг.

"Дача на Покровке", 14 ноября

Кусочек выступления от Жени Лебедева, попавшего ровно на две последние песни.



Как Юра импровизировал, как мы весело ругались с Полиной, лажали, смеялись, выглядели безответственно, а заодно пытались петь Синатру, Эллу, Бумбокс, Стинга, Сюткина и Носкова - можно посмотреть у kibirov'a, здесь и здесь.

Synedoche

"Нью-Йорк, Нью-Йорк" Чарли Кауфмана - кино узкоспециализированное, конечно, милые сердцу навязчивости, обрастающие навязчивостями, психиатрия в цвету; пересказу не поддается категорически, не вскрывать же собеседнику голову всеми вот этими "и вот актриса, которая играет актрису, которая играет Хэйзел", но для тех, кто когда-нибудь что-нибудь писал, ставил, снимал или просто привык городить психоделические огороды по ничтожным поводам, громоздить лабиринты самооправданий вместо того, чтобы подойти и сказать "поехали ко мне" - к просмотру строго обязательно; хотя бы ради монолога священника в конце. Или самой последней сцены.

- I feel so lonely, Tammy. Have you ever felt Lonelyness?

Tammy: I feel ok, mostly... fucking might help.


Или.

Millicent Weems: As the people who adore you stop adoring you; as they die; as they move on; as you shed them; as you shed your beauty; your youth; as the world forgets you; as you recognize your transience; as you begin to lose your characteristics one by one; as you learn there is no-one watching you, and there never was, you think only about driving - not coming from any place; not arriving any place. Just driving, counting off time. Now you are here, at 7:43. Now you are here, at 7:44. Now you are...
Millicent Weems: Gone.

(no subject)

Одна поездка в московском метро стоит как десять в киевском; на пять гривен мне насыпали полную ладонь голубых жетонов, теперь эти жетоны рассыпаны у меня по сумке, на них крупно написано "Київ" с двух сторон, и каждый раз, когда я выгребаю их вместе с мелочью или ключами, мне хочется заорать.

***

Рыжая на это говорит:

- Конечно, Вера, опять в огороде бузина, а в Киеве - дядька!

Я ее поправляю: в огороде - Бузина, а в Киеве - дядьку.

Бузин, брат, с днем рождения, с мать-его-тридцатником, Бузин!

***

Пришла вчера в свою школу подарить книжку своей любимой учительнице русского и литературы. Она теперь директор, у нее собственный кабинет, и она совсем не меняется, ни на йоту. Это были самые счастливые пятерки, у нее, легкие, но счастливые. Она была строга, и она меня очень любила; любая моя халтура была для нее немножко предательством. Мы не виделись лет пять, она очень мне обрадовалась, порасспрашивала меня час и, вероятно, заключила, что я несчастна - потому что у меня нет диплома и потому, что я слишком часто повторяю "все правда хорошо".

Я сидела и думала, что в книжке есть стишок про проебол, и когда она до него доберется, она будет думать обо мне хуже.

***

Еще я езжу к Полине репетировать, и пою ей ДиФранко, молодого Стинга и пожилого Фрэнка Синатру, и на фразе Stay, little Valentine, Stay испытываю состояние почти катартическое. Полина говорит - он не слышит, можете не кричать.

Я сделаю презентацию и сдам все обещанные музею тексты, перестану свирепеть, когда тетя в метро начинает читать мне "А знаешь, все еще будет, теплый ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает - и встретиться нас заставит, и встретиться нас заставит" - и залягу наконец на дно, отреветься, потому что с такими скоростями и до нервного срыва недалеко.

Дядя и блоггеры

Приехал дядя, а дядя у меня басенный совершенно; он берет меня под локоток и спрашивает "ну что, есть у тебя там кадр какой?" иногда еще того, как поздоровается; у дяди стройная концепция мироздания, женщины "кошелки", мужики "козлы", "а тебя, Вера, и потискать не за что, арматура одна"; дядя добродушный, солнечный хохотун, сладкоежка, вдохновенный пиздобол-виртуоз; он строитель, всю жизнь прожил в Лыткарино, дача, грядки, сорок лет с лишним лет брака, двое детей, четверо внуков, пожилая сестра-одиночка и вот, совершенно отбившаяся от рук племянница.

Дядя сколько меня знает, столько силится постичь, в детстве, помню, очень переживал из-за стихов, "ты лучше пошла бы поиграла", "это ж всю душу вывернуть можно", но гордился, я была отличница, подавала большие надежды, книжку выпустила, рано поступила; теперь я медленно, но верно превращаюсь, видимо, в такого человека в семье, при чьем имени все грустно качают головами, прицокивают язычком; дядя горюет, что ему приходится врать, будто я продолжаю учиться, или что я защитилась, и совсем не понимает, как же я живу, если до сих пор не замужем, не хожу на работу и не сплю по ночам.

Дядя полагает, видимо, что при таком раскладе я пропадаю.

Но он не мама, жрать мозг никогда не стал бы, он как раз миротворец, дипломат, вечно разводит нас по комнатам и успокаивает, когда мы ссоримся; ему просто хочется понять.

Позвал сейчас в комнату, посадил, озадаченный, на край матраса и говорит:

- Я тут, Вера, на даче был с Машей, недели две что ли назад. И я что-то чаю зашел попить в дом, что ли, грядки там, дела, а Маша печку растапливает как раз, и вдруг слышу по радио: "Через две минуты, после рекламы, слушайте интервью с Верой Полозковой". Мать, говорю, с Веркой что ли нашей интервью? Да нет, тебе послышалось. Мало ли Полозковых твоих. Но я решил дождаться, и вдруг слышу правда - твой голос. Я-то твой голос знаю, ага. И она узнала - точно, Верка, говорит, она. Ты хорошо говорила, внятно, по делу, быстро. Минут десять-двенадцать. В конце сказала "спасибо, до свидания". Я внимательно слушал, до конца, ничего не понял. Ты говорила, знаешь, про - как это, брокеры? брогеры? - в общем, я подумал, приеду, спрошу у тебя, про что ты говорила.

- Блоггеры, дядьСереж.

- Вот! Это они кто?

Рассказала дяде Сереже про блоггеров, дядя покивал, "интернет этот ваш, чтоб он сгорел, мозги сушит, столько в нем людей пропадает".

Дело, однако, совсем в другом.

Оно в том, что мой далекий дядя, шестидесяти пяти лет отроду, с седым пухом на башке и женою Машей, сидит на даче в Орехове-Зуеве, в пасмурный весенний день и топит печку, как вдруг слышит по радио, как племянница его Полозкова Вера рассказывает народу про блоггинг, быстро, значит, внятно и по делу. Дядя Сережа и жена его Маша слушают передачу крайне внимательно, и дядя про себя отмечает, что надо бы потом при случае спросить, про что она была.

Та-ак я люблю эту безумную жизнь.

Все в ней по-хармсовски.