Category: дети

что рассказал шанкар своему другу раджу, когда вернулся домой

иннокентию всеволодовичу


когда я прилетел, раджу, я решил: эти люди живут как боги
сказочные пустые аэропорты, невиданные дороги

целое стекло в окне и фаянсовый унитаз даже в самой простой квартире
счастливы живущие здесь, сказал, как немногие в этом мире

парки их необъятны, раджу, дома у них монолитны
но никто из их обитателей не поет по утрам ни мантры,
ни киртана, ни молитвы

вроде бы никто из них не лентяй, ни один из них не бездельник -
но они ничего не делают, кроме денег:

кроме денег и денег, раджу, как будто они едят их:
только пачки купюр рекламируют на плакатах

представляешь, раджу, ни грязи, ни нищеты, но вот если большая трасса -
то во всю длину вдоль нее щиты, на которых деньги и даже - груды сырого мяса

кроме денег, раджу, как будто чтобы надеть их:
нанимают чужих людей, чтоб заботились об их детях

кроме денег, раджу, но как попадется навстречу нищий или калека -
так глядят, будто он недостоин имени человека

кроме денег, но не для того, раджу, чтоб жене купить на базаре
дорогих украшений или расшитых сари

а пойти и сдать в банк, и соседям служить примером -
и ходить только в сером, и жена чтоб ходила в сером

женщины их холёны, среди старух почти нет колченогих, дряблых
но никто из мужчин не поет для них,
не играет для них на таблах

дети их не умирают от скверной воды, от заразы в сезон дождей или черной пыли,
только я не видел, чтоб они бога благодарили

старики их живут одни, когда их душа покидает тело -
часто не находят ничьей, чтобы проводить ее захотела

самое смешное, раджу, что они нас с тобой жалели:
вы там детям на хлеб наскребаете еле-еле,

спите на циновке, ни разу не были ни в театре, ни на концерте -
люди, что друг другу по телефону желают смерти

я прожил среди них пять дней и сбежал на шестые сутки -
я всерьез опасался, что навсегда поврежусь в рассудке

и моя сангита аж всплеснула руками, как меня увидала:
принесла мне горячих роти и плошку дала

что с тобой, говорит, ты страшнее ракшаса, бледнее всякого европейца,
я аж разрыдался, раджу, надо ж было такого ужаса натерпеться


2 мая 2014 года, самолет москва-сургут

флоренция

косте бузину


прятаться от перемен во флоренции, как в бочонке с гранитным дном;
будущего здесь два века не видели ни в одном
закоулке; певцам, пиратам и партизанам
полную тарелку истории с базиликом и пармезаном
подают в траттории с выдержанным вином

кукольные площади, детские музеи, парад теснот,
черепичные клавиши: солнце ходит, касаясь нот;
иисус христос, рисуемый мелом мокрым
на асфальте; и я могу быть здесь только огром,
вышедшим из леса с дубиной и сбитым в секунду с ног

ливня плотное волокно едет, словно струны, через окно,
чертит карту, где, крошечные, попарно
стянуты мостами через зеленые воды арно
улицы выходят из мглы, как каменное кино

только у меня внутри брошенные станции, пустыри
снегу намело по самые фонари
полная луна в небе, воспаленном, как от ожога
смотрит на меня бесстрастно, как на чужого
потерявшегося ребенка в глазок двери

зиму в генераторе видов не выключают четвертый год,
мандарины дольками по одной отправляя в рот,
мы сидим с моим лучшим другом, великим князем,
и глядим, как грядущее, не узнав нас, ложится наземь,
затихает и заворачивается в лед.

5 апреля 2013 года, поезд Флоренция-Венеция

Posted via LiveJournal app for iPhone.

Сразу много

Одесситы, сегодня в 19.00, в клубе "Выход" на улице Бунина, Саша Мел презентует клип, снятый про нас с Вовой Ленским ровно год назад (мы уж не чаяли дождаться) - мы что-нибудь по этому поводу почитаем и попоем.

А вечером, в девять, в клубе "Пляжник" на 13 станции Фонтана, будут играть Jukebox Trio, долгожданные, и вот уж тут мы будем плясать под сценой босыми, как принято в таких случаях.

А также знайте, что 18-го августа в "Пляжнике" играем мы с "Детьми Фиделя", беспечную летнюю программу, держите это в уме.

До встречи.
хрена!

Pascal

Смотрела сегодня "Рапунцель" с двумя ближайшими друзьями тридцати пяти и сорока двух лет; в зале не было вообще ни одного ребенка, кроме меня. Ревела, когда фонарики и когда мама с папой узнали дочь, и сомнительного ее спутника, похитителя короны, ап - и обнимать.

Поняла, что в полку у Эдуардо, красавицы Роуз, Нибблера и Веры Лоррейн прибыло, теперь я Паскаль, у меня длинный язык, я зеленое, быстрое, недоверчивое, с глазами и за справедливость.

Posted via LiveJournal app for iPad.

Крошке Ку

Все время пытаюсь представить тридцатитрехлетнюю маму, счастливую от переезда в первую отдельную квартиру, молодого инженера с пепельными волосами до пояса, горнолыжницу, конец семидесятых, закончилась самая большая любовь, длившаяся три года, свобода, горечь и книги, у друзей рождаются вторые дети, первые идут в школу. Она не догадывается ни об отце, ни обо мне, ни о том, что переедет в Москву из этой возлюбленной квартиры, и представляет себе свою жизнь как-то, вероятно, совсем иначе, чем она сложилась.

Так в каком-то непросчитываемом часовом поясе мой взрослый сын думает обо мне, скажем, двадцати трех лет, живущей на Каретном ряду и каждый вечер наблюдающей город с высоты 11-го этажа, пишущей каждую неделю бесконечные неотправляемые письма, празднующей день рожденья на гастролях во Владивостоке, покупающей ночами в ближайшей к дому "Азбуке" вино и сыр у кассирши Расият, татарской красавицы с бровями вразлёт, которая станет потом героиней стишка, интервью по почте и на камеру, диск с "Маленькой мисс Счастье" и круассаны в орехах и сахарной пудре на завтрак, впервые равен себе и никуда не хочется из дома уезжать, -

э, через двадцать лет мы за тридевять земель от тех, с кем трещим сейчас по скайпу ночами напролет, мальчики, чье имя мелькает чаще всех прочих в любых разговорах, женаты на таких стервах, что мы отомщены, мы живем с незнакомыми людьми, пьем с незнакомыми женщинами, которых называем лучшими подругами, и воспитываем незнакомых детей, сериалы про Хауса классика жанра и хорошо забытое старое, на вечеринку в стиле 10-х девочки одеваются Леди Гагой, мы не помним, каково было каждый день видеть себя в зеркале с этой стрижкой, носить такие кеды, таскаться туда, где никто не встречает, трижды в месяц, и жить в квартире, где все так дьявольски неудобно; зная наш лёгкий характер, мы почти ни о чем не жалеем, зато мы уверены абсолютно, спустя двадцать лет, что нам гораздо лучше, чем тогда, и это даже, скорее всего, правда.

*была бы только мама жива*



Eduardo

ОАХ

Сыграли с Армахой спектакль о том, какими хотели быть взрослыми в детстве. Армаха хотел вырасти геологом, даже - геммологом, читал в шесть лет "Беседы о геммологии" Спартака Фатыховича Ахметова; хотел бродить один в дутой куртке и бороде и изучать камни. Вырос и стал психотерапевтом, кандидатом наук, хотя иногда уходит в пустыню и собирает там фульгуриты, камни, образующиеся от попадания молнии в песок. Мои детские дневники, которых мама мне тут отдала целый ящик, в основном исписаны тем, что все, кто не отвечает мне взаимностью, потом будут обязательно горько жалеть; что нужно вырасти и выйти замуж за Лео ДиКаприо - но Лео ДиКаприо грянулся оземь и обратился тяжелым мрачноватым быком с вертикальной складкой между бровей, ничего общего с тем, за что хотелось замуж. Обещала никогда не смеяться над тем, что говорила и писала в десять. Обещала, когда вырасту, не лезть к детям с пьяным умилением, потому что только дети знают, как это отвратительно выглядит. Хотела угадывать все, что играет по любому радио, эмигрировать в страну Оз и научиться всерьез обижать - потому что когда ты маленький и орешь на взрослого, он говорит "это у него в школе ужасная нагрузка", оправдывая тебя перед другими взрослыми, и совершенно не злится. Это унизительно.

Общим голосованием художником вечера выбрали Бузина, случайно попавшего под раздачу - выбрали за нонконформистскую стрижечку, нежный псевдоним (острая борьба между Сколиозом, Лосём и Мадам Грицацуевой) и обаяние скромности. Бузин вышел и рассказал три душераздирающие истории - о том как в детстве, стоя наказанным лицом к шкафу в детском саду, слезы затекают в уши, потому что шкаф высоченный, а ты смотришь на самый верх - обещал себе никогда не наказывать своих детей, особенно так несправедливо. О том, как умирал по железной дороге в "Детском мире", хотел такую купить себе, настоящую, потом вырос и видел в Германии такую, на территории бывшего портового склада - вокруг дороги игрушечные пляжи, мосты, горнолыжные трассы, озера, "докторишки и мусоришки"; взял в магазине похожую на ту, их "Детского мира", пытался собрать сам, не выходило, "были крошечные, едва различимые глазом детали - офисный телефон, например, из какой-нибудь маленькой конторы мог под ноготь забиться". И о том, как мечтал сделаться главным редактором журнала. Вызванные из публики Ненаказывание Детей, Железная Дорога и Главный Редактор объясняли Бузину, зачем он о них мечтал; Главред покорил Бузина тем, что в детстве у него была железная дорога, немецкая, пускала - внимание - дым колечками из трубы, и он пах - и тут Бузин издал стон и обнял Главреда, как брата.

Вручали премии, желанные в детстве - Армахе за открытие: сращивание четырех кристаллов в один, я была Вернадский и вручала Ленинскую, за революционный прорыв в прогрессивной науке. Мне - гран-при телевизионного конкурса "Утренняя звезда", Армаха играл Юрия Николаева - лет в пять-шесть не было слаще мечты, чем спеть там и всех победить. Девушке в красивой косынке вручили - впервые, кажется, за историю спектакля - Нобелевскую премию мира, от имени королевской четы Швеции. Покорила меня рыжая барышня, мечтавшая о том, чтобы Тимур Кизяков из нечеловеческой воскресной программы "Пока все дома" пришел к ней в гости, как к жене какого-нибудь "супер-пупер чувака" и подарил им гжелевский чайник с фирменным логотипом. Я была Тимуром Кизяковым, это же ясно, Армаха играл Знаменитого Чувака, они рассказывали мне о своей любви за пряниками и баранками, и, ну правда, кто не помнит этот чайник, это же травма на всю жизнь; после "Пока все дома" шли всегда "Непутевые заметки", а я и подавно могу спеть все диснеевские заставки к воскресному блоку мультиков, от "Он добрый и славный, мой друг самый главный, он мишка, плюшевый мишка" до "Утки! У-у! Каж-дый день в те-ле-про-грам-ме утки!"

Влетела за семь минут до начала спектакля, в экспрессе из аэропорта ездить прекрасно, а вот путь от Павелецкой до Сокола занимает полтора часа на машине.

Слава богу, ничего не пропустила! ) Спасибо.

Hpp brthd


(c) 4uzhaya

Жалко, что Рыжая ненавидит тебя: она самое красивое из того, что мне хотелось бы показать тебе, рассказывая о своей жизни; может быть, она единственный человек, которого мне по-настоящему страшно потерять. Мы сегодня под неестественным, киношным снегом хлопьями грузили свежекупленную мебель в ее джип: она переехала в новую квартиру и занята ее обустройством; она пережила такой ад в последние несколько месяцев, что учится теперь по новой чувствовать, радоваться простым вещам; она говорит, будто я умею возвращать вкус к жизни. Она говорит, что я ее лучший друг. Она считает меня ребенком. У нее усталая, мудрая, с горчинкой, невероятная, нестерпимая красота.
<...>
Я люблю Рыжую тем сильнее, чем большие глупости она совершает, чем безогляднее доверяется, чем беззащитнее выглядит без косметики; в этом ничего от мстительного торжества любых, даже самых закадычных, соперниц – в этом какое-то странное сестринство; мы дети в равной мере, нас любят использовать, любят поедать, любят подчинять, любят воровать у самих себя; мы громкие, яростные, заполняющие собой всю комнату; мы бесим в равной мере и в равной мере неотразимы, стоит лишь дать нам шанс; и при этом мы живем такие кардинально разные жизни, что нам, строго говоря, даже не о чем спорить.

Рыжая вызывает у меня нежность безусловную, всецелую, жгучую; этот человек весь помещается у меня на коленях, она когда плачет, вцепившись кулачком мне в рукав, кажется птичкой, ребенком, букетом – а при этом она одна из самых умных, непримиримых, деятельных и ярких женщин из тех, что мне встречались.

Я долго могу про Рыжую. Мы ни от чего друг друга не страхуем и не спасаем; мы ничего, по большому счету, не в силах сделать, чтобы другой полегчало; мы не дружим так, чтобы, разъезжаясь по домам, потом еще полвечера говорить по телефону, то есть практически не расставаясь; из-за моих гастролей и ее путешествий и дел, мы встречаемся раз в пару недель, успеваем два или три раза крепко обняться, раз десять грустно и зло пошутить, двадцать раз назвать друга друга «кусик» - и разбежаться.

Если б не было Рыжей, в моем одиночестве не было бы ни единого источника света.


неотправленное письмо М., 17 марта 2009 года

Забавно, как всё поворачивается.

С днём рождения.
mouth (c) slovno

Обратный бинокль

Ясно, откуда взялся страх старости - появилось ощущение перспективы; категория будущего как таковая. В шестнадцать мы жили так, словно завтра никогда не наступит, как будто у нас есть только вот эта весна и больше никакой, как будто если вот сейчас не позвонить, жизнь лопнет по шву, как сумка, и все рассыплется; не было ничего хуже, чем услышать "подрастёшь - узнаешь", потому что мы все понимали точнее и лучше взрослых, и была какая-то очень четкая грань, после которой становятся взрослыми - бесповоротно, вот этими взрослыми, довольно убогими, обсуждающими болезни и мебель, политику и цены на колбасу; мы умели мечтать только до следующего гонорара; до ближайшей сессии; до первой большой любви - дальше начиналось либо какое-то нечеткое неоновое прекрасное далеко, либо ад и погибель, где мы сразу старые, испитые и несчастные, без перехода; все ужасало так сильно, потому что тебе перестало сходить с рук; мир впервые обращался к тебе напрямую, не спрашивая, дома ли мама и можно ли ее к телефону, и это неизменно наполняло чувством непосильной, чудовищной ответственности: даже просто зарвавшейся преподше возразить, даже мальчика за руку взять самой на третьем часу беседы и не умереть от страха, даже вынести несправедливое материнское обвинение - тебя трясло еще вечер, ты не мог поесть толком; теперь, когда разрешили гулять до утра, отпала необходимость протестовать, когда научили шутить, отпала необходимость доказывать и ругаться, никаких врагов, кроме тебя самого, у тебя не осталось, и ты выяснил вещь довольно неприятную: ты останешься в живых, даже если умрёт ближайший. Ты сдюжишь, даже если закончится самая большая твоя любовь; даже то, что на самом деле окажется самой большой твоей любовью. Этот конкретный день, даже месяц, даже год мало что решает в итоговом зачете, и неясно, куда ты так торопился; самое интересное - не мгновения, вспышки и озарения, а процессы, достаточно долгие, чтобы проследить динамику; мифология и внутренняя идиоматика многолетних отношений, творчество человека от юношеских стихов до последнего романа, ты сам с восьми до двадцати пяти; и вот ты вдруг оказался вписан в куда более длинный и важный цикл, чем думал, когда смаковал все обстоятельства собственной кинематографичной рокерской гибели в тридцать, таким молодым и красивым (про такую смерть стало неинтересно мечтать, потому что у друзей дети, Маркес свою лучшую книгу написал в сорок, а живет на роялти с нее до сих пор, дай бог ему здоровья, а Стингу 58, и с каждым годом он только круче).

Тогда ты стал внимательно смотреть на стариков и узнал, что тебя так пугает: им не спрятаться. По тебе не видно, сколько ты дней не спишь, чем ты болен и хороший ли ты человек: пока ты молод, ты анонимен, ты неуязвим, ты тратишь то, чему еще не скоро узнаешь цену. К пятидесяти у тебя на лице проступает выражение, которым характеризуются все твои отношения с миром: ты понимаешь, что тётка в метро едет, брезгливо собрав губы, не потому, что ей не нравится, как ты одета, а потому что она даже спит с таким лицом: это ее скринсейвер. Она была красивой когда-то, очевидно, и явно недолюбливала человечество: теперь это написано на ней так крупно, что напротив нее боязно садиться. К шестидесяти пяти тело человека - его складки, осанка, мышечный тонус, фактура кожи - расскажут тебе подробно, что и как много оно пило и ело, чем болело, таскало ли тяжести, занималось ли спортом, и каким, и как долго, было ли любимо, любимо ли сейчас и даже есть ли у него дети; характером морщин, носогубных складок, горьких уголков губ, выражением глаз лицо скажет тебе, много ли выпало на долю его обладателя, часто ли он смеялся и бывал счастлив и к какому промежуточному итогу пришёл. Старики абсолютно проницаемы, им гораздо труднее солгать: по ним все можно рассказать еще до того, как они скажут первое слово. Есть великие старики, и от них сияние; тело как будто истончается на них, и сквозь него шпарит горячий счастливый свет; есть старики темные и дурные, такие, как будто в их теле задохнулось всяческое биение, стремление, доброе намерение; есть старики усталые и пустые, как будто дух побыл в них, оставил и отправил дальше, как порожнюю тару; и это всегда - самый скорый и красноречивый ответ на вопрос, о чем они жили. Как ты ответишь - тогда - на то что спрашиваешь - сейчас? О чём будет этот старик - о том, что Бог есть, и он его атом, или о том, что всё было зря?

И как мы посмотрим на себя этих - вот этих, дышащих, тугих, неусидчивых, таких сильных, неспособных поверить, что можно устать за один поход в ближайший магазин, как мама, не смочь заснуть после того, как один раз разбудили, после каждого лестничного пролета пытаться отдышаться по пять минут - как на щенков, маявшихся преимущественно дурью, но, в целом, лучших, чем нынешние, как на хороших ребят или как на уродов, отнявших у нас всё?

Я вот не знаю, мне интересно.

Мне хочется узнать.

Eduardo

(no subject)

Ленский прислал восемь песен коллектива "Заря", в том числе "Толян, бросай эту суку" ("Толян, посотри себя в зеркало/ Ты же нормальный пацан./ А она не местная, приехала, - / У неё не душа, а изъян"), "Докеров" и чудесную про комбайнёра, на украинском ("Шо мне те портфелi? Шо мне ети краватки?/ И курорт, и гламур, юнi натуралiсти?/ Я ебашу у полi, коли всi лягли спатки/ И тепер цілий рік буде мати шо їсти"); Ленский вызывает у меня настоящий восторг, детский; мы шли с ним по Екатерининской, и я его спрашиваю: "Ленский, тебе нравится, как ты сделан? Ты доволен своим дизайнером?" - Ленский отвечает: "Дизайнер красавчик; шоб так все сошлось, мм, это ж надо уметь"; в нем ровно два метра, он брит и тощ, у него сутулая рэперская пластика, он умеет сыграть бровями любой мимический этюд, от "та оно тебе надо?" до "я разочарован, детка"; все, что он говорит и делает, исполнено житейской правды, достоинства и блеска; и говорок его, и находчивость ("ведь что гласит старая болгарская поговорка? володьку обнять - три года счастья будет"), и то, как он в секунду включает в лице и повадке стильный, точный, роскошный гоп-стоп; Саша Мел снял клип в августе, и нас в нем - я читаю рэп, Ленский на битбоксе, и все это на фоне яростного одесского заката, будет весело, я уверена.

***

Была за одну неделю на "Небожителях", "Уроде", "Рыданиях" и "Парикмахерше" в "Практике" (я всегда гадаю по афишам родного театра, и никогда не ошибаюсь; там пишут, например: "Сегодня - Урод. Завтра - Рыдания"; ну, разве не логично) и "Вассе Железновой" в МХТ; это все-таки взаимоисключающие театры, казалось мне, любить и тот, и другой невозможно, как воспринимать одновременно форматы Pal и Secam; но как на "Рыданиях" ты стекленеешь от ужаса сразу после монолога Юстынки, потому что включается ария победившего безумия, так начинаешь абсолютно отдельно от своего желания реветь в конце "Вассы", когда у Марины Голуб уводит линию рта, и начинает дергаться рука, и она еще минут десять плачет после занавеса, даже когда уже кланяется. Мне повезло, я простое устройство, с таким уровнем эмпатии можно не бояться никакой актерской школы; в "Практике" играют жестко и скупо, одними скулами и интонациями, в МХТ, понятно, ползают, рыдают, орут и корчатся, но, на удивление, и то, и другое регистрируется внутренними детекторами как правда, и за это я люблю собственный аппарат восприятия. После того, как один раз сам что-нибудь сыграешь, становится ясно, что спектакль происходит единственно у зрителя в голове: твоя задача просто в том, чтобы быть исправной шестеренкой в хорошо отлаженном механизме - а сойдется все это и заискрится - или нет - исключительно в воображении зрителя, и если кто-то плачет или взволнован - это не ты хорошо играешь, это он хорошо смотрел. 14-го мы играем "Стихи о любви", дай нам бог умеющих смотреть.

***

Это очень тяжело - когда одновременно хочется учиться фотографии, танцам, джазовому вокалу, сценречи и эффективному планированию, а сил хватает только на то, чтобы читать, пить болеутоляющие и разводить маму на рассказы об оборотной стороне собственного счастливого детства. Две совершенно бессмысленные недели, я даже открыть почту не могу лишний раз себя заставить. Ладно, завтра новый день, и пасть будущего снова обдаст нас жарким зловонным дыханием; вон как они громко в тебе скребутся, твои невыполненные обещания.


Eduardo

Каникулы!

Изумительный и тонкий, несмотря на весь мой казарменный юмор, был сегодня спектакль про лето и детство: про то, как страшно, когда младшую сестру ранит собака, и кровь хлещет у нее из губы, а у тебя все руки в крови, и ты не знаешь, что делать дальше; о том, как воровать из чувства противоречия кукурузу из сада злого дяди Шалико; о том, как жутко, когда мама не забирает после каникул, и выясняется потом, что она заболела, приезжает через полгода, почерневшая и маленькая, можно ее на руки поднять самому; о том, как вдруг становится безумно дорог маленький брат, на которого падаешь ненароком с велосипеда, и вот он несом на руках домой, сопровождаемый процессией скорбных детей; как ужасно, когда день рожденья летом, все разъехались; о романах на две недели на почве отключения горячей воды; о том, что сноб и буквоед Калужский на самом деле безграмотен и пишет слово "экстраверт" через "о" (теперь я тебе всю плешь проем, коллега); что на самом деле он всё детство мечтал, чтобы его оставили одного в библиотеке дедушки с бабушкой, и мы наконец ему подарили всю эту библиотеку; девочке, у которой мама работала замдиректора пионерского лагеря, и ей страшно обидно было, что в родительский день ко всем приезжают папы с мамами, привозят поцелуи и гостинцы, а она сидит одна, потому что мама занята весь день - подарили сентиментальную семью, требовали знакомить с друзьями и есть немедленно мандарины и киви; мальчику, которому папа-художник запрещал рисовать фломастерами войну и играть в лего, а требовал эскизов карандашом и красками, подарили папу-Калужского, который строгим голосом наказал ему рисовать только войну, только вот этими маркерами, а я была мамой с подносом молока и печенья; мне за историю о том, как я в двенадцать лет в деревне была влюблена в восемнадцатилетнего мальчика, жившего по соседству, и как были дожди три недели подряд, все ходили в галошах, он приходит к нам звонить, я его веду на крылечко, снимаю галоши, прохожу в комнату, он сдавленно хихикает, и меня прожигает самым ужасным на свете стыдом, потому что в носках у меня дырки со всю пятку величиной, подарили волшебника в голубом вертолете, который привез сникерс с меня размером (была мечта такая в детстве, потому его резали на много частей и выдавали всем детям в доме по ма-аленькому кусочку) - мы пришлии к выводу, что детство самая трудная пора в жизни, самая зависимая и непредсказуемая - моментов, когда остаешься один на один с неподдельным экзистенциальным ужасом, гораздо больше, чем когда-нибудь потом; что лета в России мало, и оно, как правило, бывает очень переоценено: все его очень ждут, но никто толком не знает, как именно его нужно провести; что мы счастливые люди, нам смешно вместе, и это отличное завершение сезона.

Ребята, спасибо.

Все это невероятно дорого мне.