Category: еда

Сто тридцать картинок про Львов

Неизбывная ирония, внимание к деталям и искусство обыгрывать маленькие пространства, перфекционизм и необыкновенная преданность традиции - вот за что я люблю Львов и львовян; поразительный город, где делаешься счастлив, просто пройдя два квартала под фонарями, когда гладкая брусчатка светится, как чешуя спящего дракона. По утрам отовсюду по-настоящему, как в детских сказках, пахнет кофе и выпечкой, на улице Сербской можно выпить горячего шоколаду с апельсиновой цедрой и купить брусок шоколада в полкило, девушка отколет тебе кирпичик большим деревянным молотком; от безумной, тоже сдобной, гастрономической, роскоши цветов и фактур - головокружение, каждый третий фасад - тоже какой-нибудь сорт шоколада (или бисквита), черный горький, какао, белый с орехами. У львовян совершенно особое, внимательное и чуткое уважение к книгам; они любят парадоксальные и остроумные рестораны (есть, например, такой, где все цены в десять раз выше действительных, и нужно иметь специальный купон, чтобы тебе сделали скидку в девяносто процентов; а есть, где не приносят счета, и нужно долго торговаться, расплачиваясь, а есть музей керосиновых ламп, четыре этажа вдоль винтовой лестницы, по совместительству модное кафе); они умеют быть стильными в мелочах; и еще, конечно, у них культ еды, немного боишься треснуть, но остановиться нельзя.

Кованые оградки, решетки, ставенки и флюгера; на каждом балконе цветы в горшках; старое или специально состаренное дерево, камень и кирпич; неспешность и эта редкая основательность, обстоятельность в наслаждении жизнью - видом, завтраком, беседой, шуткой; церкви, соборы и кирхи, ослепительные внутри; трамваи, и в них билетики и компостеры; такой красоты речь, что испытываешь восторг, даже когда сидящие за тобой в транспорте обсуждают общих знакомых, и горд, что понимаешь все язвительные комментарии.

Мы ездили всего на три дня, играть концерт в "Пикассо" и проводить дискуссию о литературе и театре, нас очень нежно приняли, я успела застать Львов при четырех разных погодах, в последнее утро перед самым отъездом в аэропорт побежала заново все фотографировать; можно очень долго писать про меру визуального наслаждения, испытываемого на каждом буквально углу, но я лучше попробую показать:

Collapse )

Eduardo

Сто картинок про Нью-Йорк

У меня никогда не было специальной детской мечты про Нью-Йорк; про Лондон, например, есть, ее даже жалко разрушать тем, чтобы туда, наконец, поехать; а про Нью-Йорк я знала, что это дорогие декорации к культовому кино, что по нему в поисках утраченного покоя ходит маленький Оскар из "Жутко громко и запредельно близко" Джонатана Сафрана Фоера и что там жил Бродский; в общем, мы были не представлены, едва наслышаны друг о друге.

А он оказался, конечно, пограничной, предапокалиптической красоты; иногда это было физически трудно выносить, хотелось где-то отсидеться, пока тут такая гигантомания и пестрота; в нем несколько десятков небольших городов, в которых разное все, от лиц и запахов до шрифтов на вывесках и формы плафонов фонарей (в китайском квартале у них уголки загибаются); он взрослый, остроумный, резкий, требовательный эксцентрик, этот город, не успеваешь парировать, уворачиваться; белые воротнички в костюмах заходят в тесную китайскую жраленку с липкими столами взять по порции вкуснейших пельменей за полтора бакса и азартно сточить их где-то неподалеку (например, на площади Конфуция, как мы); пожилой негр в печали играет что-то на гитаре посреди пустого перрона в метро - себе самому, сидя на лавочке; темнокожая пара, пристойно одетая (она с сиреневыми волосами) спит в обнимку на скамейке в городском парке; голые по пояс парни танцуют брейк у входа в музей Метрополитан. В такси можно заплатить кредиткой, ни одного таксиста, похожего на просто таксиста, нету в помине - в зеркальце заднего вида всегда либо седобородый сикх в тюрбане, либо темного дерева дядя, лузгающий семечки, а первый, которого я увидела, был немолодым китайцем, писавшим в стакан, не сбавляя при этом скорости.

Иногда кажется, что люди, которые ходят по улицам, наняты большими корпорациями в целях повышения градуса стильности в воздухе.

Я посмотрела за четыре дня три бродвейских мюзикла, купила пять платьев и прошла пешком примерно тридцать километров. С некоторых пор мне снится High Line Park - разбитый на месте старой железнодорожной линии городской сад, где цветы и травы прорастают прямо сквозь рельсы, стоят шезлонги с самым безумным видом на город и стены по всему маршруту следования расписывают уличные художники: отчетливо казалось, что ты был бы куда лучшим человеком, если бы жил неподалеку: даже скворечники там были дизайнерские, про сломанную перспективу. Еще невозможно пережить, как нью-йоркцы непринужденно справляются со вавилонским смешением рас, языков, ориентаций, кухонь, цветов и фактур - легко, но неравнодушно: они интересуются друг другом и всё непрерывно обсуждают: таксист в пробке переговаривается с парковщиком банка о том, что выспаться им обоим предстоит явно не в этой жизни.

В Нью-Йорке не умеют вина и кофе, как мы привыкли, у них другие розетки, меры веса, длины и температуры, зато - я шутила - родные доллары принимаются всюду без извечного жеманства с поиском обменников; зато он идет тебе как на тебя шитый, без предисловий. В нем вообще трудно оказаться изгоем, крайности - это его основа. И он, конечно, весь про искусство зрелищ, победу визуального, мастерство самопрезентации. И при этом он не заносчив, ему про тебя тоже интересно - темнокожий мальчик из бара, с которым вы проулыбались друг другу полчаса в день твоего прилета, честно приходит на крышу небоскреба послушать, как ты читаешь - ни слова не понимая по-русски. И он не фейк, не имитация, не упаковка из-под ничего - он заключает невероятное число смыслов и историй.

Ну, можно долго. Лучше показать.

IMG_2885

IMG_2941

IMG_2942

Collapse )

Тридцать картинок про Тендровскую косу, Пашу, Валюшу, Петю и Косого

Определённо, всё началось с Косы. Я пахала пол-лета, концерт в "Тоннах", на "Нашествии" и в Киеве, закрытие сезона в двух любимых театрах, фестиваль "Движение", два дня по двенадцать часов на сцене, вымоталась, заболела, приехала в Одессу - и ничего не почувствовала. Одесса пахла, переливалась и слепила, а я сидела у друзей дома и пыталась усилием мысли внутри нащупать, где сломано, почему больше ничего не утешает. Фагот позвал на Казантип, я пообещала, засобиралась и начала уже, без радости, рассчитывать маршрут Одесса-Евпатория, как тут выложила из чемодана юбку и спросила себя "обещать обещала, а хочется тебе туда?" - и сотня маленьких человечков с заклеенными ртами внутри меня отрицательно замотала головами. "А куда тебе хочется?" - "В такое безлюдье, какое только возможно". В тот день я пришла в гости к Паше и Валюше, они собирались на Косу и весело обсуждали, каково им там будет четыре дня без связи, водопровода, канализации и крыши над головой; я глубоко вдохнула и произнесла: "Возьмите меня с собой". Паша посмотрел на меня внимательно, позвонил Косому, сказал: "Нам нужна снаряга еще на одного человека. И пакет еды". Косой перезвонил через минуту: "Еды женской или мужской?"

Мы плыли шесть часов на яхте под палящим солнцем, высадились на берег, разбили палатки и - четверо суток кипятили на горелочке чайник, играли в "правду", оборонялись от хищных комаров, не вылезали из моря, прятали от Пети сгущёнку, читали сказки вслух и давили "щипалок" - таких многоногих рогатых тварей, забиравшихся в палатку и чемоданы; никто не звонил, не писал, не трогал, мы не знали времени и дня недели; у меня было время подумать, и я узнала, что вкус к жизни потерян, потому что я большей частью выполняю только обещания и обязательства; есть такое слово "надо" и прочая опасная чушь, которой нас кормила школа; я не то что не успеваю делать то, что хочу - я даже не очень в курсе собственных желаний, сказать по правде. Поэтому летит здоровье и силы кончаются молниеносно. Поэтому не знаешь, как себя напугать, чтобы хоть что-то почувствовать.

Я приняла решение больше никогда не делать того, что я не хочу - из вежливости, из страха обидеть, из неумения отказать, из лени, из трусости, по любой причине. Это потребовало мужества быть раз в десять осознаннее, прекратить врать себе и окружающим, перестать винить кого-нибудь, кроме себя, и научиться говорить "нет". Я выиграла три бесценных приза: я больше не тот человек, кем мне всегда хотелось слыть. У меня есть теперь - впервые за много лет - моя необходимая доза молчания. И - с того дня ни один ещё не прошёл напрасно.











Collapse )

7 лет


Сегодня семь лет "Практике", и мне не хочется знать, что за никчемную жизнь пришлось бы жить, если бы два года назад мне не предложили сделать там спектакль, потом второй, а потом Эд как-то не устроил бы открытую репетицию в "Мастерской", не сел бы ко мне за стол и не сказал бы с подозрением: "Вы какая-то типа молодая и успешная, да?" - "Не говорите, саму раздражает".

Так в моей жизни появилось не более и не менее, чем ремесло; поэтом, как неоднократно замечено, работать странновато, как нельзя работать сероглазым человеком или доброй душой; а тут нужно было являться ко времени на репетиции, запоминать точки, чтобы вставать в свет, вести долгие беседы с актерами в буфете за мятным чаем, удивляться, что след от скотча, которым приклеивают к коже микрофон, не сходит несколько дней, учиться слушать, справляться с чудовищным волнением и - счастью коллективного творчества и труда; долгое время это понималось просто большим приключением, как и все, что было настоящего в моей жизни, мы уже пару лет с Георгом и Мишей к тому времени делали "Общество анонимных художников" в Театре.doc, вроде как, еще один безумный проект, и только сейчас, медленно, изумленно и, как обычно, позже всех, я осознаю, что это давно не игра, что Эд за два года перенастроил мне весь аппарат восприятия искусства, всю оптику вообще, что "Практика", а потом "Текстура" - это уже способ мыслить, смотреть, ощущать, и самая главная, самая серьезная работа из всех - потому что производится в основном над собой.

Полтора года назад в Индии все, что Эд предлагал мне делать, чтобы не обратиться со временем в больную инфантильную тетушку-литераторшу с голодными глазами - как и сама эта постановка вопроса - вызывало во мне жгучий, яростный протест; человек, который ничего не спросил обо мне, утверждал, что я неспособна толком работать, что я не хочу меняться, что мне нравится лелеять слабости и зависимости, что через пять лет моей любви к сладкому меня разнесет до бескрайности, что старости боятся люди, не умеющие жертвовать и отдавать, что женщина, у которой нет своей кухни, ничего не узнает о счастливой любви; он не спорил, он даже не давал мне язвить на эту тему, ему было искренне жалко меня и времени, которое я трачу на то, чтобы отстоять все свои любимые заблуждения; прошло полтора года, и вот я в изумлении обнаруживаю себя в кабинете у диетолога Аллы Борисовны в Одессе, выписывающей мне план питания на неделю, на беговой дорожке в "Формуле", одесском фитнес-центре, построенном в здании бывшего театра, и бассейн - это, собственно, сцена; руководящей по возвращении в Москву (и пока мама в санатории и ничего не знает) выносом из квартиры ненавистной старой мебели, из которой лежалый красный поролон валится, как требуха, красящей стены в комнате в белый с оливковым, чтобы легче дышалось, покупающей в Икее вожделенный письменный стол матового стекла, за которым, наконец, будет удобно (стол, за которым я просидела всю жизнь, был вообще-то обеденным, семидесятилетним, орехового дерева, на съезжающихся ногах, и все детство я сидела на трех толстых словарях, чтобы доставать до него локтями); на семинаре по сценическому искусству, к которому приходится, да, просыпаться три раза в неделю, а к хатха-йоге нужно будет просыпаться еще раньше на два часа, но я уже не отступлюсь.

Я пишу это из комнаты, которую люто проненавидела шесть лет, в которой ничего не стояло и не работало так, как бы мне нравилось или было удобно, и я злилась на мать и на жизнь, а теперь вот никуда мне не хочется больше, чем домой; из тела, с которым только начинается процесс примирения, - и это, парадоксальным образом, прямое следствие работы в "Практике" и наблюдений за Эдом - дерево и стекло, воздух и свет, скупая сценография, только подчеркивающая мощь и пронзительность текста, все без сахара и соли, принцип документальности, легкие конструкции, ничего избыточного, нарочитого, лишнего, приторного, громоздкого, предельная осознанность, пустоты и ниши, только усиливающие акустику, люди, преданные своей работе, лучше которой и правда мало что есть на свете, культ слова, культ труда, культ стройности, органическая непереносимость любого гнилого пафоса, назидательности, душного наигрыша, гремучего старперства, Индия, чайные церемонии, полумрак и такая специальная манера хохотать, что как будто лучи бьют от зубов, волос и чашки в руке.

Двадцать пять, и это год серьезного детокса, переосмысления, подведения баланса; изменения никогда не касаются чего-то одного; стоит похудеть, как хочется ремонта, и как только ремонт, сразу нужно новой работы и помириться с родителями; долго же пришлось драться за возможность не соблюдать никакого режима, презирать быт (Р. говорил: "Убей меня в тот день, когда я куплю себе шкаф") и сбегать из дому в любую страну по любому поводу, чтобы обнаружить, что порядок и дисциплина - это другая, главная свобода, что любишь себя не тогда, когда спишь подольше и ешь погуще, а когда преодолеваешь и учишься, что путешествовать веселее, предвкушая чашку хорошего какао в любимом длинном зеленом кресле, для которого ты рулеточкой вымерял место, встанет ли; что правы не те, кто любит тебя таким, каков ты есть - но те, кто способен видеть, каким ты будешь, те, кто доставит тебе максимум дискомфорта, лишь бы ты не слеживался, не растлевался, не заплывал самодовольным жирком; а театру семь, и так смешно дыхание перехватывает, когда думаешь, что все еще только начинается.

Posted via LiveJournal app for iPad.

(no subject)

Сегодня утром, с десяти до одиннадцати, мы с Кукариным и Тимсоном в "Завтраке чемпионов" Алекса Дубаса на "Серебряном Дожде".
зима

Двадцать частушек про тайную жизнь еды

Я люблю великую русскую галлюциногенную частушку, вот эту:

а у нас в рязани
пироги с глазами.
их едят -
а они глядят.


Написала под замок ее географическую вариацию:

у нас на кубани
пироги с губами.
из жуют -
а они поют.

Пришли друзья, и понеслось.

Алексей Петрович Цветков, aptsvet:

видели в ашане
коржики с ушами
их кушают
а они слушают

Я:

а у нас в тюмени
бунтари-пельмени:
только их на блюдце я,
как там революция

aptsvet:

а в ижевске есть котлета
так вообще звезда балета
ей среди других котлет
в пируэте равных нет

Я:

а вот на урале
пышки-самураи
резцы вонзай -
закричат "банзай"!

aptsvet:

а в бердичеве биточки
в ход пуская грусть и лесть
плачут в мятые платочки
умоляют их не есть

Я:

правда, что в америке
наглые вареники?
и что они воруют,
пока их сервируют?

aptsvet:

слышал русская лапша
прибегает к хитрости
влезет на уши шурша
ни за что не вытрясти

Я:

говорят, узбекский плов
вообще не любит слов.
общается с невестами
лишь мимикой и жестами.

aptsvet:

медлят многие манты
перейти с тобой на ты
в отношениях ледок
огорчается едок

Я:

а у нас в покипси
есть печенье в гипсе.
пришлось решиться,
а то крошится!

aptsvet:

кушать щи или харчо
робким неповадно
в миске слишком горячо
в животе прохладно

Я:

говорят, что тайский суп
по субботам ходит в клуб;
и там трясет креветками,
танцуя с малолетками.

aptsvet:

у кумы к столу горчица
удивительно крепка
хорошо с нее торчится
даже нет отходняка

Я:

а у дяди на ямале
сырники мента поймали
и целый год по-разному
учили уму-разуму

а в одессе мидия
украла пуд иридия.
ох, положат мордой в пол
сбу и интерпол!


Миша Шахов, wonderbull, трагическое:

как у нас в столице
пироги с синицей;
а с журавлем пирог -
дауншифтер уволок.

Дана Сидерос, lllytnik

У нас под Торжком
блины с языком.
Не подходи ближе:
оближут.

Пришел Лева Оборин, trepang, и сказал, что боится себе представить, с чем пироги на Фудзияме. Придумали эротическое.

а на фудзияме
пироги вот с ними.
их пекут -
а они влекут.
mouth (c) slovno

Снова здравствуйте



(c) pavolga

Артурчик, одессит-мифологема, подаривший мне летом гениальную фразу своего отца, которая служит теперь оправданием многому - "лучше ничего не делать, чем делать ничего", - так вот, Артурчик сноб и привереда, и это сообщает его обаянию отдельную остроту.

Официантка в "Мама казала" предлагает Артурчику плов.

- Девушка, он из баранины?

Девушка, неуверенно: Д-да.

- Так да или из баранины?

В "Уточкине", где мы слушаем бразильский джаз, и маленький шоколадный Филу Машаду пританцовывает на сцене в белых штанах, напевая Corcovado, Артурчику приносят лед в стакане и чайную ложку. Артурчик машет рукой управляющему, своему знакомому.

- Вот скажи мне, - говорит Артурчик мягко, - ты когда-нибудь пробовал взять лед вот такой ложкой? Покажи.

Управляющий закатывает глаза и забирает стакан.

- Это была фантазия, дай сюда.

Через минуту Артуру приносят лед в ведерке и щипцы. Мы предрекаем, что скоро в каждом одесском заведении будут отдельные приборы для Артура, с гравировкой и на сигнализации.

***
Леша: После появления филиппинских музыкантов на круизные лайнеры перестали приглашать американцев. Потому что филиппинцы стоят в два раза дешевле, спокойно спят вдвоем на одной кровати и, когда выходят играть Тома Уэйтса, успевают переодеться по три раза за песню и сделать двойное сальто назад.

А, и еще у них нет звука "ф" в языке. Они говорят "Пилипин", "май пренд" и "пак ю".

***

Платаны начинают зарастать снизу темной корой, растворились летние веранды и обнаружились тротуары, я узнаю половину встречающих на вокзале. Пока меня не было, избрали нового мэра, приезжал Крис Ботти, Рабинович купил свинью, а косметолог Оксана вышла замуж в четвертый раз. - Что, разве никто тебе так не радуется в этой твоей Москве? - Никто. - Это они сильно гордые или в образе?..

***
"Лыскать" - таскать со стола раньше обеда. "Сейчас покажу тебе на фейсбуке одну чудачку, ты прозреешь". Любимые наши слова с Леной и Русланом - это "бочата" (складочки, нависающие над ремнем, нежно - "в холодильнике не было сладкого, и он так и стоял, поникнув бочатами") и "скотство", описывающее все, от дикого сочетания пятнадцати цветов на одном квадратном метре до кошки, полуобрушенного балкона или температуры воздуха.

Я до сих пор помню, где на Привозе продают кокосовое молоко в банках, королевские креветки и лемонграсс. Руслан материализует из этого тайский суп, и так нам будет вкусно, что враги станут ворочаться и кричать во сне.
Eduardo

Дыбр

Билетов в Одессу на вечерний поезд нам с Ку вчера не досталось, мы вздохнули и поехали в Ультрамарин смотреть фильм "Гаррі Поттер та смертельні реліквії: частина перша". Я смотрю поттериану только на украинском вот уже третий год подряд и явно больше получаю от каждого фильма, чем остальные зрители. Почему-то домовик Добби, говорящий в кадр: "Я вiльний ельф! Я прийшов врятувати Гаррi Поттера та його друзiв!" радует меня значительно больше, чем это полагается по сюжету. Еще было отлично: Гермиона спрашивает у заметно нервничающего Лавгуда, где его дочь, и тот отвечает, неуверенно улыбаясь: "Луна? Вона зараз прийде." В эту самую секунду распахивается дверь, и в зал входит рослый качок в белой майке. Зал отдает должное беспощадности черной магии и ложится от хохота.

Потом был "Сундук", где я объясняла Ку важную мысль о том, что чем ты более могущественный маг, тем хуже тебе придется, но в других обстоятельствах ты никак не сможешь свой дар реализовать; это, понятно, касается абсолютно любого вида магии, то есть таланта. Потом мы говорили о правилах любви и всяких тайных механизмах судьбы и поражались, насколько все предопределено. Ку два дня подряд говорит одними жемчужинами: "Люблю быть 88-го года рождения. Чем больше пьешь, тем лучше выглядишь" или "Приятно быть красивой - бывшие твоего мальчика не смогут бросить ссылку на твою фотографию в фейсбуке и написать: ну и страшна". Потом мы заявились к Шиловой в Бабай-бар и там раза четыре поставили в тупик хорошего человека Сережу. Потом мы поехали в Good Wine и купили там четыре бутылки вина. Потом мы выпили вина в гостях и Саши А. и ее мамы. Потом мы пришли танцевать в Арену, лазеры, телочки, диджей Женя Манекен. В лифте мрачный рябой бандит, бросив взгляд в мою сторону, сказал другому: "Девушка как парень". В гардеробе блондинка Таня сообщила мне, что я как-то мало пишу в последнее время, вероятно, у меня наладилась личная жизнь. Сережа, фотографируя нас на танин телефон, рассказал о своих непростых отношениях со славой - о том, например, что таксисты неизменно принимают его за сына Таисии Повалий. Из Арены мы почему-то поехали в "Хлеб" и попали на гей-вечеринку. Мужчины в тесных блестящих шортах и фуражках, с хлыстами. Узкие мальчики с челочкой набок. Выбритые затылки, ужимки, мужик в кирзовых сапогах, которого мы прозвали "пушечное мясо любви". Горы загорелой татуированной плоти, басы такие, что мелко дребезжат спинки скамеек. Мартини, мартини, зеленое газированное вино, божоле из горла на улице - короче, лонг-айленд в "Хлебе" был кстати. Мы как-то так рассаживались в такси, что очень смеялись.

Я ощупью пробираюсь домой, пять утра, стены мягче, чем обычно; от неожиданной полной тишины кажется, что оглох навсегда. Холодный вишневый сок утром субботы - это лучшее, что ты пил за всю свою жизнь; брат уезжает на работу, я засыпаю еще на пару часов и мне снится дивный сон. Ку ведет машину по мощеным улицам, солнце, старый мрамор, фонтаны, ограды, и я вдруг понимаю, что это не Киев, а Рим. Наша машина умеет перепрыгивать через бордюры и ездить вверх по ступенькам; мы что-то жарко обсуждаем, и вдруг справа, на большой каменной лестнице, я вижу Мику, сидящего с блокнотом на коленях; волосы у него при этом до лопаток, но это почему-то так и надо, мы же тысячу лет не виделись. Он оборачивается посмотреть, что же это на такой скорости несется, и видит меня, и брови его взлетают - это все, что я успеваю увидеть; мы паркуемся у пиццерии, где одна машина доставки врезается в другую, и я говорю - "в фарш", а Ку возражает, что это-то как раз наименее опасный способ парковки в Риме; мы бежим; к нам цепляются дети; безногая индийская женщина просит у нас мелочи в парке, нам на секунду становится стыдно, что мы так счастливы; мы прибегаем в старый дом с высокими потолками, там куча людей и осветительные приборы: Мика ходит по площадке и объясняет каждому из массовки его задачу; он не видит меня, и я пробираюсь через толпу, чтобы поздороваться. Он оборачивается, и я просыпаюсь.