Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Eduardo

Девочка и волк

Я прихожу к А. в дом и чувствую, что я старый хищник, который подошел к самому жилью и глядит на хозяина, вышедшего из дому с ружьем, сидит и смотрит, из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У меня разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и проплешины в густой шерсти от расчесанных укусов. При этом я смотрю прямо, не мигая. Я бы улыбался, если бы умел. Хозяин кладет ружье.

- Кто ты сегодня? - спрашивает А.

- Я волк, - говорю я.

- Какой ты волк? - спрашивает А.

- Я очень сильный и смелый волк, - отвечаю.

А. улыбается.

- Как прошло твое лето, волк? Мы давно не виделись.

- Оно прекрасно прошло. Я ел, спал, играл, дрался и бегал.

- А это что у тебя? - хмурится А., пытаясь дотронуться до раны на животе.

Я дёргаюсь, отскакиваю от него и отвечаю нарочито весело:

- Это? Это фигня. Распорол об острую ветку.

- Больно было?

- Неа.

- Совсем?

- Ну немножко.

- Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь про эту ветку?

- Что я ей благодарен.

А. опускает голову и тяжело вздыхает.

- И всё?

- Да. Она научила меня быть поосмотрительнее.

- А это что? - спрашивает А., косясь на ухо, но не дотрагиваясь, чтобы не пугать.

- Подрался с дикой собакой.

- Как тебе теперь с драным ухом?

- А что, по-моему, круто выглядит. Нет?

- Да уж. Ты знал эту собаку?

- Да. Мы были когда-то в одной стае.

- А теперь?

- А теперь я сам себе стая.

А. смотрит себе на руки и какое-то время подбирает слова.

- Вера, но ведь ты девочка, а не волк.

- Нет.

- Но ведь ты, наверное, любила этот лес, и тебе больно, что он так с тобой обошелся.

- Мне плевать.

- Ты ведь была счастлива в этой стае, и жалеешь, что туда нельзя вернуться.

- Нисколько.

И тут я чувствую, что слезы стоят у меня в горле, но плакать я не могу, потому что я все-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка.

А. мой психотерапевт.

- Ты же понимаешь, что до тех пор, пока ты не признаешь, что ты девочка, и ты устала, и тебе нужно плакать и ошибаться, ты будешь для всех волком, будешь одиночкой, будешь пугать деревенских и прятаться от людей с дрекольем. Ты понимаешь это?

- Да. Но плакать и ошибаться - это для слабаков.

- Что с твоей лапой?

- Попал в капкан и просидел там два дня. Думал, сдохну.

- Звал на помощь?

- Выл. Никто не пришел.

- Кто тебя вытащил?

- Сам.

- Но ведь ты хотел, чтобы пришли? Кто должен был прийти?

- Друг.

- Почему не пришёл?

- Пришёл. Смеялся. Сыпал землю в глаза.

- Хотел мстить ему, когда вылез?

- Нет, пусть живёт. Так ему страшней.

- Слишком любил его?

И тут я начинаю реветь, хоть это и для слабаков.

Специально для девочки у А. есть подушка, кружка кофе, салфетки от слёз, тёплый медленный голос и термины. К волку А. выходит в кирзачах, брезентовой куртке, дубленый, с выгоревшими на солнце бровями и показывает, что он без оружия.

Когда я уезжаю от А., первые пять станций по синей ветке я еще девочка, у меня слёзы в горле, три года сильной любви без итога и ни одного защитника в радиусе пятисот километров. Потом я потихоньку снова волк, узкие зрачки, и мне хочется только есть, бегать и ненавидеть, ненавидеть и ничего не ждать.
рыбачка соня (с) astashka

Семь картинок про июль

Киев, и цветы, подаренные в "44"


Киев, и то, что видно с балкона мишкиного офиса


Шилова, и то, о чем она думает за завтраком


Пассаж, и последний чай перед отъездом


Одесса, и хорошая шутка Фагота


рассвет на Морвокзале


Маша, и как она разговаривает с невидимым котом
Eduardo

Котя

Собственно, когда тебе отдают его в корзине - тебе отдают такой маленький перепуганный флакон для любви, и ты поишь, кормишь и согреваешь его только - чистой, беспримесной любовью, ты и тот, с кем ты живешь; ваши общие воспоминания лежат по фотоальбомам, совместное имущество расписано по долям, а ваша любовь друг к другу и к живому вообще ежеутренне тычется башкой в колени и жмурится, клацает зубами во сне, когда ей снится охота, и предпочитает из всех комнат повыть ночью именно в ванной, потому что там гораздо круче акустика; у любви вашей шершавый щекотный язык, когда она вылизывает лапу и заодно вас, лежащего под лапой, возмутительная привычка ложиться на стопку свежевыглаженного белья и засыпать с таким младенческим счастьем на морде, что не сгонишь, у вашей любви дурацкий серовато-розовый нежный живот, на котором доктор выбривает треугольник и намазывает кожу липкой холодной штукой, чтобы сделать узи, и любовь ваша дергается, но не скулит и не сопротивляется; потому что она герой.



Он был живой еще год назад; мы с Бузиным возили его в ветеринарку в ночь, когда его разбило инсультом, с Рыжей - в чудесную клинику на другом краю Москвы по пробкам, чтобы поставить капельницу и катетер, а Мика пожимал плечами в скайп-окошке и говорил, что не может сообщить мне ничего утешительного: когда умирает существо, которое ты обнимал чаще всех других на свете в течение пятнадцати лет, это реальный ад.

Это месяц длилось и казалось большим горем.



(c) pavolga

Его нет год, и это нельзя обсудить ни с кем из перечисленных, хотя они были - целую эру подряд - значительно больше, чем родственники; и - это в порядке вещей. Ты скорее поверил бы в гибель цивилизации от нашествия червяков-мутантов, чем в то, что через год эти имена обретут настолько другие значения; но они обрели, а ты почти не удивлен. Ты прожил с кем-то пятнадцать лет и вот его нет, а ты все еще часто уверен, что счастлив. Поистине, человеческая психика вещь поразительная.

С тех пор каждая кошка будто слышит во мне эту пустоту; они выбирают меня из любых гостей, из любых прохожих; они прыгают на колени, садятся рядом, доверяются безоговорочно, - даже надменные, нелюдимые и гордые; это самый лаконичный и нестерпимый род сочувствия, с которым я только сталкивалась.

Очень странно думать о нем и первым кадром вспоминать место под деревом за баскетбольным полем, куда мы его положили в коробке (снять крышку, постелить на дно тряпочку, укутать кота; из-под тряпочки ухо, оно розовое и прозрачное; глаза непонятно, как закрыть, и они смотрят); место ровное и пустое, вот почва, жирная от дождей, как масло, вот на ней полуметровый слой ноздреватого бугристого снега, вот следы от шин, потому что кто-то неудачно развернулся, вот она покрывается острой, как щетина, медленной травой - а ты все не можешь прекратить смотреть туда, каждый раз, как идешь домой, каждый чертов раз.
хохот (c) pavolga

(no subject)


  • Придумали с Костей Щ два культовых учреждения для разгильдяев.

    Храм Никуда Не Успения
    Пресвятой Богородицы

    и

    Церковь Сошествия Святого Духа
    на нет



  • У Кости Щ дома живет кошка по имени - разумеется, - Мышь. Она думает, что она собака, потому что воспитывается двумя эрдельтерьерами.

    Однажды мы убили вечер на то, чтобы переложить для Мыши советскую классику.

    Кошка Мышь к Отцу пришёл
    И спросила кроха:
    - Правда, "Вискас" хорошо,
    а "Доместос" плохо?


    и

    Что ты, милая, смотришь искоса,
    Низко голову наклоня?
    (хор) Я не дам тебе больше "Вискаса" -
    Ты наказана у меня.



  • Руководство отправляет Костяна в Монголию снимать миграцию антилоп.

    Я поражаюсь, насколько это универсальное решение любой серьезной проблемы (- Когда ты раздашь долги? Кто эта баба? Трудно было стаканы помыть? - Извини, детка, мне надо срочно ехать в Монголию снимать миграцию антилоп.)

    - Знаю тебя: вернешься смятенный и счастливый, скажешь - все, я влюблен, я ухожу к ней в стадо.

    Костян: Да. Теперь я - гну.

    - Я гну, гнал и буду гнать.



  • И бонус-трек: встаем с Яшей на светофоре, на повороте на набережную, и рядом с нами останавливается оранжевая поливальная машина, которая - ну, собственно, - поливает. Мы стоим на светофоре минуту, вторую. Машина поливает. Третью. Из машины хлещет, заливает всю проезжую часть, тачки, проезжающие мимо, поднимают стены воды.

    Я смотрю на это дело и печально говорю:

    - Это, Яков Михайлович, только в России может быть, конечно. Чтобы поливальная машина не выключала воду на светофоре и создавала опасную ситуацию. Обидно, что дождь не идет, а то картина абсурда была бы полной. Он же знает, что из него льется. Почему не поэкономить воду и не выключить.

    Яша: Я думаю, там нет такой кнопки. Это же поливальная машина, она прекращает поливать только когда умирает. Ты знаешь загадку перестроечных времён?

    - Какую?

    - "Не жужжит и в жопу не помещается. Что это?"

    Я ржу.

    - Том Большой Советской Энциклопедии.

    - Нет, Вера. Это Знаменитый Советский Прибор по Жужжанию в Жопе.

Смерть автора

Джек-сказочник намного пережил
Свою семью, и завещал, что нажил
Своим врачам, друзьям и персонажам:
Коту, Разбойнику и старой ведьме Джил.

В пять тридцать к ведьме Кот скребётся в дверь.
Трясётся, будто приведён под дулом.
"Прислали атлас звёзд. "Я вас найду", мол.
Он умер, Джил. Тот, кто меня придумал.
И я не знаю, как мне жить теперь".

Разбойник входит в восемь сорок пять.
Снимает кобуру, садится в угол.
"Прислали холст, сангину, тушь и уголь.
Пил сутки. Сроду не был так напуган.
И совершенно разучился спать".

Старуха Джил заваривает чай -
Старинный чайник в розах, нос надколот.
"Он сочинил меня, когда был молод.
Мстил стерве-тёще. Думаешь, легко вот?
Тебя - лет в сорок, вот и получай:
Невроз, развод и лучший друг-нарколог.
Кота - в больнице, там был жуткий холод.
Он мёртв. То есть прощён. Хороший повод
И нам оставить всякую печаль".

Старухе Джил достались словари -
Чтоб влезть наверх и снять с буфета плошку
С не-плачь-травой, и всыпать ровно ложку
В густой зеленый суп. Тарелок три.
Втекает бирюзовый свет зари
(Джек был эксцентрик) в мутное окошко.
Суп острый.
Еще холодно немножко,
Но, в целом, славно, что ни говори.



24 ноября 2009 года.

Борис Борисович - Дмитрию Львовичу

Что такое уникальность человеческой жизни? Это уникальность лучей, которые вот так в отдельной точке преломились. Но от того, что исчезнет человек, сами лучи не исчезнут. Да, в каждом вселенная, с каждым она умирает, но не исчезает никуда. И если вот так (щелкает пальцами) вдруг погибли сорок тысяч человек – что можно с этим сделать? Личная вселенная исчезает, мир продолжается, и в России к отдельной жизни тоже никогда не относились с особенным придыханием. Вопрос не в том, чтобы эту отдельную жизнь сохранить. Вопрос в том, чтобы правильно ею распорядиться, потратить приличным образом. А личное бессмертие… Ну, представьте нас через две тысячи лет: ужасное зрелище, нет?

Я когда его слушаю, я вообще перестаю бояться чего бы то ни было.

***

– Кстати, после стольких разъездов – вы сегодня приехали, завтра улетаете, потом Тула, Воронеж, опять Москва, еще что-то – где вы дома?
– В узком смысле – в квартире, потому что там кот и книги. Разъезды только тем и неприятны, что соскучивается кот. А вообще… везде, потому что Земля не такая большая. Поездив, понимаешь это вполне ясно.

– И в гостинице?
– Я легко обживаю гостиницы.

– Хочу спросить о сложной вещи. Вот вы почти все время работаете…
– Я не отношусь к этому как к работе.

– Естественно, но так или иначе ваша жизнь не состоит из походов на работу, из выяснения отношений, из быта…
– Не состоит. Для меня и моих друзей в шестнадцать лет не было более ругательного, более оскорбительного слова, чем «быт».

– Но вам не шестнадцать.
– Кто сказал? Мой возраст не меняется, по крайней мере в плане стойкого отвращения ко всем перечисленным занятиям. Я общаюсь с людьми, с которыми играю, играть с ними доставляет мне счастье. А бытовые отношения… Ну, зачем это? Почему надо видеть смысл в том, что труднее и обременительнее всего?
в руинах

Все

Умер.

Больше его нет у меня.

Так неправдоподобно в кино выглядят мертвые коты, но, оказывается, ровно так, как в действительности.

Очень странно. Так много надо бы почувствовать, а нет ничего, кроме пустоты.
Eduardo

(no subject)



У меня кот помирает. Мне страшно и я ничего не могу поделать с этим.

У него был в марте инсульт, и мы с Рыжей и Бузиным возили его в больницу, ставили ему катетеры и капельницы, делали узи и экг - сердце слабеет, сказали мне, тромбы, возможно; потом приехала мама и начала кормить его с пальца, перемещаться из комнату в комнату, не присаживаясь, чтобы следовал за ней, и заходить по сорок раз туда, где он спит, чтоб он поднимал голову и говорил "уу" - так разрабатываются связки и легкие; я ездила ставить по семь уколов в день, и он пошел, и начал пить и есть, хоть и оставался невыносимо, запредельно худ, хоть и морда была парализована частично, и есть давалось непросто; короче, у меня был поучительный месяц, и все уже было почти нормально, только несколько дней назад он лег и больше не ест, не пьет и не ходит - лежит и глядит в одну точку в стене, и мы ревем с мамой за завтраком, как две тяжелые поливальные машины.

Я его выпросила, когда мне было восемь лет, за клятвенное обещание вести себя хорошо, наверное; я его пеленала, сопротивляющегося, и прятала в шкаф, и гоняла по квартире, и накрывала одеялом и обнимала сверху, маленькая; он спал на соседнем стуле, пока я делала уроки, мы дрались не на жизнь, а на смерть, он улепетывал от меня с такой скоростью, что его рыжую задницу смешно заносило на поворотах, и когти скрежетали по паркету, и вообще по всему на свете скрежетали, мама только и закрашивала карандашами царапины на шкафах - он любил сидеть высоко, глядеть величаво и вообще всячески демонстрировать интеллектуальное над нами превосходство. Мы трижды переезжали, две тысячи раз ссорились и тридцать тысяч раз грозились его отдать, подарить, забыть, потерять, зажарить и съесть в голодный год - но никого никогда не любили больше, конечно; маму он почти обожествлял, поэтому не давал спать, есть и жить без него, вообще чему-то уделять внимания больше, чем ему; со мной мирился, как с неизбежным злом, но иногда приходил и удостаивал собой, засыпая в ногах, и ты всю ночь боишься пошевелиться, чтобы не ушел; грел мне одеяло, пока я ошивалась неизвестно где, любил картинно засыпать на залитых солнцем подоконниках, отчего весь вспыхивал золотом, как стробоскоп, грыз пальцы, драл подлокотники кресел, бесил нас, умилял нас и был самым красивым из всего, что нас когда-нибудь окружало; когда позвонила соседка Наташа, плачущая, и сказала, что нашла его парализованным на полу в ванной, мама была в отъезде, а я несколько месяцев уже жила не дома - мы примчались с Яшей как два человека, проснувшиеся от выстрела, и два дня я сидела над ним, скрестив пальцы и говорила - если ты сейчас умрешь, что я маме скажу?

Теперь он весит как пакет сухих листьев, выглядит как призрак ада и, если поставить его на пол, сразу падает, как трехногий детский стульчик, и смотреть на это, мягко говоря, непросто. Он, видимо, что-то уже решил для себя и это недвусмысленно во взгляде его написано. То, что он решил, меня не устраивает категорически, но я не знаю, как его переубедить. В июне ему пятнадцать, и это вообще первый раз, когда он болеет.

Знаю, знаю, знаю все. Был любим, был ласков, был умен, изводил меня саркастическим выражением морды, когда я его доставала, прожил замечательную жизнь, и все вот это совершенно ничего не значит, когда мама начинает говорить об обувной коробке, в которой мы его понесем.
хохот (c) pavolga

pesen_net

Никита вскочил в первый попавшийся Катин трамвай и погнал куда фары светили, весь в слезах, что характерно. Ему хотелось умчаться в степь и там замёрзнуть. Никита разогнался, сошёл с рельс и чуть не убился о памятник латышским стрелкам, что по драматизму даже лучше чем степь и мороз.
Никиту не уволили. В тот год у нас не хватало водителей трамваев. Сход с рельсов оправдали непогодой. Осень, сказало себе руководство, трамваи в листопад ужасно неуклюжие.

Его немножко только обматерили и послали в санаторий отращивать новые нервы. В санатории Никита встретил Иру, Юлю и Снежану, которых нам хватило бы на женский роман-трилогию, но лень писать.


***

Из воды словно опасные деревья выросли руки, хвать кота и на дно волокут.

Кот пальцами вцепился в край ванны, стал кричать что коты не потеют и лично он, кот Чемодан, совсем ещё новый и мыться не желает даже за сто рублей. Он орал страшным голосом, как умеют только ночные дети и молодые паровозы.
Маша женщина неопытная, доверилась, щупальцы разжала.



***

Выходит солистка Настя. В одном, я бы сказал, трико. Поворачивается спиной и сразу видно, насколько она богиня. Где у людей обычная попа – торчком, карнизиком, бухгалтерская (подушечкой), попа в форме плато, ромбовидная, на бочок, с ладошку, многозначительная, испуганно вздрогнувшая или наглая как колено - попы всякие важны – там у Насти две идеальных полусферы.

Любите ли вы геометрию, как люблю её я? Умеете ли вы среди ночи нарисовать циркулем Настин профиль?
У неё там, только представьте, будто глобус распилили. Если бы такая штука выросла на мне, я бы украсил полушария очертаниями материков. Чтоб все видели, насколько совершенна наша планета из космоса. А дуракам неутончённым отвечал бы эзопово:
– Поцелуйте меня в Гринвич!

Ну вот, бренчим мы свою смурдятину. Настя кружится как прекрасный мотылёк, оснащённый женской попой. Я мечусь меж географических метафор и геометрических, потому что глупо с чистой красотой знакомиться простым «Который час?». Тут важны очень точные комплименты.

Тем временем, откуда-то сбоку выскакивает отвратительный мальчик-балерун с ужасным задом в форме усечённого октаэдра и хватает Настю за такие места, на какие я даже во сне боюсь смотреть и закрываю глаза. А он прям туда руками. Будто сердца нет у него.

Конечно, вечер не удался. Я два раза сыграл субдоминанту вместо квинты, октябрь ворвался в мою душу, уже среда, а он всё не уходит. На прощание, мне показалось, Настя подмигнула мне правой ягодичкой. Но всё равно. Как-то грустно. Пойду в гости к Серёже. Напьюсь, что ли.




Спасибо радиостанции Серебряный Дождь и Наташе Олесик лично за мое счастливое третье января; я ревную Славу Сэ к собственному прекрасному языку, из которого я в крайнем случае могу выстругать гроб, а он - набор кукольной посуды на восемь персон с супницей и чайником; вообще очень люблю людей, которые текстом могут передать всю свою нестерпимую мимику в процессе написания - как Лора tosainu, Сережа Аспида, yukosik, Марина f117 или Ляля mnogoneyasnogo.

Козули


  • Бузин придумал мне две омолаживающие процедуры.

    пилинг

    и

    курилинг



  • Рубен: Это как с салатами в маленьких круглосуточных магазинах - почему они всегда хуевые, вот всегда, какой ни выбери? - на них наклейка с сегодняшним числом, открываешь и понимаешь, что да, нарубили сегодня, и мясо действительно супердорогое, только полежало на складах месяца три, потому что никто его не покупал за такие деньги - и поэтому с ним произошло то же самое, что происходит с выпускницами ГИТИСа после трех лет невостребованности: сраная зарплатка в сраном областном театрике.



  • "Поморы, - читает Сережа Рыжей статью о своем народе из Википедии, — субэтнос русского народа, потомки древних русских поселенцев..."

    - Каторжники и беглые крестьяне, - кивает Рыжая.

    - "...селившихся начиная с XII века на юго-западном и юго-восточном побережье Белого моря".

    Рыжая: Мертвые земли.

    Сережа: "В период с XII века по XV век Поморье было колонией Великого Новгорода, откуда и происходило большинство поселенцев. Поморы частично ассимилировали автохтонное финно-угорское население".

    Я: Завоевали.

    Сережа, тихо: Выебли.

    - "Поморы — непризнанная этническая группа и не включена в единый перечень коренных малочисленных народов России, однако в Минрегионразвития РФ идёт работа по включению поморов в список..."

    Рыжая: Расстрельный.

    - "...а также о принятии мер, направленных на обеспечение прав беспрепятственного ведения традиционных промыслов и поддержку традиционной культуры поморов".

    Рыжая: Браконьерство и...

    Я: Браконьерство.

    Рыжая: Да.

    Сережа: "Смотрите также - козули. Козули или Козюли (единственное число — козуль или козюль) — изготовленные из теста, украшенные и запечённые фигурки козочек, оленей или других животных. Козули первоначально являлись национальным лакомством поморов. Также козюлями называли и специальные хлебы в виде венка, которые выпекались на Семик. С этими козюлями люди направлялись в лес «завивать березки»".

    Рыжая: Сережа, нет.

    Сережа: Да. Климат суровый, с женщинами туго.

    Я: Нет, это они специальную белену подмешивали в козули, и березки завивались прямо у них на глазах.

    Рыжая: На бигуди.

    Я: А другие приходили и развивали. Вот все и развили.

    Рыжая: Теперь сюда пришли развивать.

    Через пару дней, Рыжая - Лене Погребижской, указывая на Сережу:

    - Он помор. Как Ломоносов.

    Сережа: Да, нас всего семь тысяч осталось.

    Рыжая: Причем Ломоносова они до сих пор считают.