Category: животные

Eduardo

Девочка и волк

Я прихожу к А. в дом и чувствую, что я старый хищник, который подошел к самому жилью и глядит на хозяина, вышедшего из дому с ружьем, сидит и смотрит, из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У меня разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и проплешины в густой шерсти от расчесанных укусов. При этом я смотрю прямо, не мигая. Я бы улыбался, если бы умел. Хозяин кладет ружье.

- Кто ты сегодня? - спрашивает А.

- Я волк, - говорю я.

- Какой ты волк? - спрашивает А.

- Я очень сильный и смелый волк, - отвечаю.

А. улыбается.

- Как прошло твое лето, волк? Мы давно не виделись.

- Оно прекрасно прошло. Я ел, спал, играл, дрался и бегал.

- А это что у тебя? - хмурится А., пытаясь дотронуться до раны на животе.

Я дёргаюсь, отскакиваю от него и отвечаю нарочито весело:

- Это? Это фигня. Распорол об острую ветку.

- Больно было?

- Неа.

- Совсем?

- Ну немножко.

- Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь про эту ветку?

- Что я ей благодарен.

А. опускает голову и тяжело вздыхает.

- И всё?

- Да. Она научила меня быть поосмотрительнее.

- А это что? - спрашивает А., косясь на ухо, но не дотрагиваясь, чтобы не пугать.

- Подрался с дикой собакой.

- Как тебе теперь с драным ухом?

- А что, по-моему, круто выглядит. Нет?

- Да уж. Ты знал эту собаку?

- Да. Мы были когда-то в одной стае.

- А теперь?

- А теперь я сам себе стая.

А. смотрит себе на руки и какое-то время подбирает слова.

- Вера, но ведь ты девочка, а не волк.

- Нет.

- Но ведь ты, наверное, любила этот лес, и тебе больно, что он так с тобой обошелся.

- Мне плевать.

- Ты ведь была счастлива в этой стае, и жалеешь, что туда нельзя вернуться.

- Нисколько.

И тут я чувствую, что слезы стоят у меня в горле, но плакать я не могу, потому что я все-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка.

А. мой психотерапевт.

- Ты же понимаешь, что до тех пор, пока ты не признаешь, что ты девочка, и ты устала, и тебе нужно плакать и ошибаться, ты будешь для всех волком, будешь одиночкой, будешь пугать деревенских и прятаться от людей с дрекольем. Ты понимаешь это?

- Да. Но плакать и ошибаться - это для слабаков.

- Что с твоей лапой?

- Попал в капкан и просидел там два дня. Думал, сдохну.

- Звал на помощь?

- Выл. Никто не пришел.

- Кто тебя вытащил?

- Сам.

- Но ведь ты хотел, чтобы пришли? Кто должен был прийти?

- Друг.

- Почему не пришёл?

- Пришёл. Смеялся. Сыпал землю в глаза.

- Хотел мстить ему, когда вылез?

- Нет, пусть живёт. Так ему страшней.

- Слишком любил его?

И тут я начинаю реветь, хоть это и для слабаков.

Специально для девочки у А. есть подушка, кружка кофе, салфетки от слёз, тёплый медленный голос и термины. К волку А. выходит в кирзачах, брезентовой куртке, дубленый, с выгоревшими на солнце бровями и показывает, что он без оружия.

Когда я уезжаю от А., первые пять станций по синей ветке я еще девочка, у меня слёзы в горле, три года сильной любви без итога и ни одного защитника в радиусе пятисот километров. Потом я потихоньку снова волк, узкие зрачки, и мне хочется только есть, бегать и ненавидеть, ненавидеть и ничего не ждать.
рыбачка соня (с) astashka

Семь картинок про июль

Киев, и цветы, подаренные в "44"


Киев, и то, что видно с балкона мишкиного офиса


Шилова, и то, о чем она думает за завтраком


Пассаж, и последний чай перед отъездом


Одесса, и хорошая шутка Фагота


рассвет на Морвокзале


Маша, и как она разговаривает с невидимым котом

(no subject)

Киев бросает, как экзальтированную девицу, из слез в хохот, в день по три раза то ливень такой силы, что дворники не успевают снимать воду с лобового и брызги от шин встают в полтора человеческих роста, то жарища и пар: либо резиновые сапоги до колен, либо шлепанцы, никаких полумер.

Мы с Татой полтора дня рубимся в Plants vs. Zombies (мне очень опасно дарить устройства, в которых игры: злыми толстыми птицами из рогатки можно стрелять по наглым зеленым свиньям, укравшим у них яйца из гнезда, или вот бить зеленым горошком, красным перцем или грибами по мертвецам, танцующим, как в клипе Thriller, или плывущим тебе навстречу в желтом надувном кругу с уточкой) - в соседних комнатах, бессонные; прошли все шестьдесят уровней, покурили, продышались, успокоились, теперь, когда родина в безопасности, можно пойти попить какао.

Когда месяц только и думаешь: "я проснусь на бульваре Шевченка, и весь ад будет позади", то первое время, просыпаясь на бульваре Шевченка, ощущаешь странную недоверчивую тишину в том месте, где должна запускаться радость; пятью десятками звонков в сутки с незнакомых номеров в течение месяцев оглушает так сильно, что время от времени проверяешь молчащий телефон, включен ли; но мой украинский номер знает семь человек, и тут я, кажется, в безопасности.

Шестьдесят уровней в PvZ учат нас, что чем ты сильнее, быстрее и круче, тем гуще, злее и неотвратимее нежить, и это один из немногих законов бытия, который мне совсем не нравится. Вроде же как должно только светлеть и проясняться. Тата надела серьги безумной красы, поедем-ка на Димитрова к Ку хохотать как безумные и есть круассаны. Не за этим ли я здесь, в конце концов.



fuckyou (c) 4uzhaya

Двадцать пятое

Год назад прямо сейчас мы сидим на плитах под дельфинарием в Одессе, вчетвером, пьем Хванчкару из горла; Мишка приехал утром, успел искупаться в Отраде и немного загореть, одет в белую футболку, смеется; Маша рассказывает душераздирающую историю любви, Ира ее иногда комментирует или перебивает, смущаясь; они в оранжевой и черной футболках, в шарфах, красивые, исполненные друг другом; мы видели в винном магазине клетку с настоящим тропическим попугаем и долго переживали о его судьбе; я собираюсь рассказать свою историю, Мика вежливо просит это отложить, а через несколько минут мне придет смс от Влада: "Майкл Джексон умер".

Это будет самый счастливый, самый нервный и самый странный день в году. Трясти меня начнет потом, когда все уедут, а Король станет звучать из каждой открытой машины, с каждого балкона: так тебе напомнят, что ты всегда был один, всегда будешь один, и ничто тебя не спасет, будь ты хоть самым важным человеком на планете.

Istanbul

Доблестная компания Sony Ericsson угнала меня в Стамбул на пару дней, тестировать новые телефоны с тачскринами, про которые Лео Каганов скорбно говорит "меня строго воспитывали: мне неловко тыкать пальцами в стекло"; в Стамбуле Истикляль, вдоль которого ходит трамвай, в каждом кафе на самом видном месте портрет Ататюрка, до неприличия похожего на Леонида Утёсова, в витринах такие необозримые горы сладостей самых поразительных цветов и форм, что хочется скрестись и поскуливать; в номере Point Hotel есть цифровая кнопка "не беспокоить", и вид с четырнадцатого этажа заставляет жалеть, что ни одна метла меня уже не выдержит. Продавцы печёных каштанов, бубликов с кунжутом, жареной кукурузы и маленьких вертящихся волчков на нитках; чайки на черепичных крышах, съезжающие перепончатыми лапами со скользких цоколей; кошки в Старом городе, которым выставляют миски прямо на брусчатку; пить вино за сорок лир бутылка ночью с видом на залив, курить и пытаться ощупать изнутри собственное развороченное сердце, как языком - сколотый зуб; ночью соборы и мечети подсвечивают, и птиц обливает снизу красноватым хищным светом, они кружатся в луче прожектора, как пыль перед фарой; чай подают в маленьких стаканчиках в форме песочных часов, такой крепкий, что нельзя без сахара или баклавы; у Топкапы какой-то безбожник нарезает алые арбузы дольками и толкает по пять лир тарелочка, кричит тебе, что ты хороша, но скидки не делает, и ты стреляешь пятёрку, вынимаешь ногтем черные звонкие косточки, погружаешь зубы в мякоть, и по рукам течёт, и по подбородку, а ты аж жмуришься от наслаждения, как трехлетняя.

город из окна номера


истикляль


мойщик витрин


айя-софия


собеседники


босфор


и несколько довольно приятных девушек
Eduardo

Котя

Собственно, когда тебе отдают его в корзине - тебе отдают такой маленький перепуганный флакон для любви, и ты поишь, кормишь и согреваешь его только - чистой, беспримесной любовью, ты и тот, с кем ты живешь; ваши общие воспоминания лежат по фотоальбомам, совместное имущество расписано по долям, а ваша любовь друг к другу и к живому вообще ежеутренне тычется башкой в колени и жмурится, клацает зубами во сне, когда ей снится охота, и предпочитает из всех комнат повыть ночью именно в ванной, потому что там гораздо круче акустика; у любви вашей шершавый щекотный язык, когда она вылизывает лапу и заодно вас, лежащего под лапой, возмутительная привычка ложиться на стопку свежевыглаженного белья и засыпать с таким младенческим счастьем на морде, что не сгонишь, у вашей любви дурацкий серовато-розовый нежный живот, на котором доктор выбривает треугольник и намазывает кожу липкой холодной штукой, чтобы сделать узи, и любовь ваша дергается, но не скулит и не сопротивляется; потому что она герой.



Он был живой еще год назад; мы с Бузиным возили его в ветеринарку в ночь, когда его разбило инсультом, с Рыжей - в чудесную клинику на другом краю Москвы по пробкам, чтобы поставить капельницу и катетер, а Мика пожимал плечами в скайп-окошке и говорил, что не может сообщить мне ничего утешительного: когда умирает существо, которое ты обнимал чаще всех других на свете в течение пятнадцати лет, это реальный ад.

Это месяц длилось и казалось большим горем.



(c) pavolga

Его нет год, и это нельзя обсудить ни с кем из перечисленных, хотя они были - целую эру подряд - значительно больше, чем родственники; и - это в порядке вещей. Ты скорее поверил бы в гибель цивилизации от нашествия червяков-мутантов, чем в то, что через год эти имена обретут настолько другие значения; но они обрели, а ты почти не удивлен. Ты прожил с кем-то пятнадцать лет и вот его нет, а ты все еще часто уверен, что счастлив. Поистине, человеческая психика вещь поразительная.

С тех пор каждая кошка будто слышит во мне эту пустоту; они выбирают меня из любых гостей, из любых прохожих; они прыгают на колени, садятся рядом, доверяются безоговорочно, - даже надменные, нелюдимые и гордые; это самый лаконичный и нестерпимый род сочувствия, с которым я только сталкивалась.

Очень странно думать о нем и первым кадром вспоминать место под деревом за баскетбольным полем, куда мы его положили в коробке (снять крышку, постелить на дно тряпочку, укутать кота; из-под тряпочки ухо, оно розовое и прозрачное; глаза непонятно, как закрыть, и они смотрят); место ровное и пустое, вот почва, жирная от дождей, как масло, вот на ней полуметровый слой ноздреватого бугристого снега, вот следы от шин, потому что кто-то неудачно развернулся, вот она покрывается острой, как щетина, медленной травой - а ты все не можешь прекратить смотреть туда, каждый раз, как идешь домой, каждый чертов раз.
хохот (c) pavolga

(no subject)


  • Придумали с Костей Щ два культовых учреждения для разгильдяев.

    Храм Никуда Не Успения
    Пресвятой Богородицы

    и

    Церковь Сошествия Святого Духа
    на нет



  • У Кости Щ дома живет кошка по имени - разумеется, - Мышь. Она думает, что она собака, потому что воспитывается двумя эрдельтерьерами.

    Однажды мы убили вечер на то, чтобы переложить для Мыши советскую классику.

    Кошка Мышь к Отцу пришёл
    И спросила кроха:
    - Правда, "Вискас" хорошо,
    а "Доместос" плохо?


    и

    Что ты, милая, смотришь искоса,
    Низко голову наклоня?
    (хор) Я не дам тебе больше "Вискаса" -
    Ты наказана у меня.



  • Руководство отправляет Костяна в Монголию снимать миграцию антилоп.

    Я поражаюсь, насколько это универсальное решение любой серьезной проблемы (- Когда ты раздашь долги? Кто эта баба? Трудно было стаканы помыть? - Извини, детка, мне надо срочно ехать в Монголию снимать миграцию антилоп.)

    - Знаю тебя: вернешься смятенный и счастливый, скажешь - все, я влюблен, я ухожу к ней в стадо.

    Костян: Да. Теперь я - гну.

    - Я гну, гнал и буду гнать.



  • И бонус-трек: встаем с Яшей на светофоре, на повороте на набережную, и рядом с нами останавливается оранжевая поливальная машина, которая - ну, собственно, - поливает. Мы стоим на светофоре минуту, вторую. Машина поливает. Третью. Из машины хлещет, заливает всю проезжую часть, тачки, проезжающие мимо, поднимают стены воды.

    Я смотрю на это дело и печально говорю:

    - Это, Яков Михайлович, только в России может быть, конечно. Чтобы поливальная машина не выключала воду на светофоре и создавала опасную ситуацию. Обидно, что дождь не идет, а то картина абсурда была бы полной. Он же знает, что из него льется. Почему не поэкономить воду и не выключить.

    Яша: Я думаю, там нет такой кнопки. Это же поливальная машина, она прекращает поливать только когда умирает. Ты знаешь загадку перестроечных времён?

    - Какую?

    - "Не жужжит и в жопу не помещается. Что это?"

    Я ржу.

    - Том Большой Советской Энциклопедии.

    - Нет, Вера. Это Знаменитый Советский Прибор по Жужжанию в Жопе.

Смерть автора

Джек-сказочник намного пережил
Свою семью, и завещал, что нажил
Своим врачам, друзьям и персонажам:
Коту, Разбойнику и старой ведьме Джил.

В пять тридцать к ведьме Кот скребётся в дверь.
Трясётся, будто приведён под дулом.
"Прислали атлас звёзд. "Я вас найду", мол.
Он умер, Джил. Тот, кто меня придумал.
И я не знаю, как мне жить теперь".

Разбойник входит в восемь сорок пять.
Снимает кобуру, садится в угол.
"Прислали холст, сангину, тушь и уголь.
Пил сутки. Сроду не был так напуган.
И совершенно разучился спать".

Старуха Джил заваривает чай -
Старинный чайник в розах, нос надколот.
"Он сочинил меня, когда был молод.
Мстил стерве-тёще. Думаешь, легко вот?
Тебя - лет в сорок, вот и получай:
Невроз, развод и лучший друг-нарколог.
Кота - в больнице, там был жуткий холод.
Он мёртв. То есть прощён. Хороший повод
И нам оставить всякую печаль".

Старухе Джил достались словари -
Чтоб влезть наверх и снять с буфета плошку
С не-плачь-травой, и всыпать ровно ложку
В густой зеленый суп. Тарелок три.
Втекает бирюзовый свет зари
(Джек был эксцентрик) в мутное окошко.
Суп острый.
Еще холодно немножко,
Но, в целом, славно, что ни говори.



24 ноября 2009 года.

Борис Борисович - Дмитрию Львовичу

Что такое уникальность человеческой жизни? Это уникальность лучей, которые вот так в отдельной точке преломились. Но от того, что исчезнет человек, сами лучи не исчезнут. Да, в каждом вселенная, с каждым она умирает, но не исчезает никуда. И если вот так (щелкает пальцами) вдруг погибли сорок тысяч человек – что можно с этим сделать? Личная вселенная исчезает, мир продолжается, и в России к отдельной жизни тоже никогда не относились с особенным придыханием. Вопрос не в том, чтобы эту отдельную жизнь сохранить. Вопрос в том, чтобы правильно ею распорядиться, потратить приличным образом. А личное бессмертие… Ну, представьте нас через две тысячи лет: ужасное зрелище, нет?

Я когда его слушаю, я вообще перестаю бояться чего бы то ни было.

***

– Кстати, после стольких разъездов – вы сегодня приехали, завтра улетаете, потом Тула, Воронеж, опять Москва, еще что-то – где вы дома?
– В узком смысле – в квартире, потому что там кот и книги. Разъезды только тем и неприятны, что соскучивается кот. А вообще… везде, потому что Земля не такая большая. Поездив, понимаешь это вполне ясно.

– И в гостинице?
– Я легко обживаю гостиницы.

– Хочу спросить о сложной вещи. Вот вы почти все время работаете…
– Я не отношусь к этому как к работе.

– Естественно, но так или иначе ваша жизнь не состоит из походов на работу, из выяснения отношений, из быта…
– Не состоит. Для меня и моих друзей в шестнадцать лет не было более ругательного, более оскорбительного слова, чем «быт».

– Но вам не шестнадцать.
– Кто сказал? Мой возраст не меняется, по крайней мере в плане стойкого отвращения ко всем перечисленным занятиям. Я общаюсь с людьми, с которыми играю, играть с ними доставляет мне счастье. А бытовые отношения… Ну, зачем это? Почему надо видеть смысл в том, что труднее и обременительнее всего?
в руинах

Все

Умер.

Больше его нет у меня.

Так неправдоподобно в кино выглядят мертвые коты, но, оказывается, ровно так, как в действительности.

Очень странно. Так много надо бы почувствовать, а нет ничего, кроме пустоты.