Category: животные

птица

волшебнику, в день рожденья


Мой друг скарификатор рисует на людях шрамами, обучает их мастерству добровольной боли. Просит уважать ее суть, доверяться, не быть упрямыми, не топить ее в шутке, в панике, в алкоголе. Он преподаёт ее как науку, язык и таинство, он знаком со всеми ее законами и чертами. И кровавые раны под его пальцами заплетаются дивными узорами, знаками и цветами.

Я живу при ашраме, я учусь миру, трезвости, монотонности, пресности, дисциплине. Ум воспитывать нужно ровно, как и надрез вести вдоль по трепетной и нагой человечьей глине. Я хочу уметь принимать свою боль без ужаса, наблюдать ее как один из процессов в теле. Я надеюсь, что мне однажды достанет мужества отказать ей в ее огромности, власти, цели.

Потому что болью налито всё, и довольно страшною - из нее не свить ни стишка, ни бегства, ни куклы вуду; сколько ни иду, никак ее не откашляю, сколько ни реву, никак ее не избуду. Кроме боли, нет никакого иного опыта, ею задано все, она требует подчиниться. И поэтому я встаю на заре без ропота, я служу и молюсь, я прилежная ученица.

Вырежи на мне птицу, серебряного пера, от рожденья правую, не боящуюся ни шторма, ни голода, ни обвала. Вырежи и залей самой жгучей своей растравою, чтоб поглубже въедалась, помедленней заживала. Пусть она будет, Господи, мне наградою, пусть в ней вечно таится искомая мною сила. Пусть бы из холодного ада, куда я падаю, за минуту до мрака она меня выносила.


29 июня 2013, Ришикеш

ч/б (с) М. Коберт

медитация

если правильно слушать, то птица взлетает из правой лопатки к нёбу, ветка трескается в руке,
а тележка грохочет вниз от колена к щиколотке, беспечная, вдалеке.
мысль о тебе, тёплая, идёт через лоб и пульсирует на виске.

ум проницает тело, как луч согретое молоко,
удивляясь, как дайвер, что может видеть так глубоко;
ощущенья в плывают в свет его, поводя причудливым плавником.

медленно спускается вниз под сердце, в самый его подвал,
и выводит по одному на свет всех, кто мучил и предавал,
маслом оборачивается пламя, шёлком делается металл.

вот и всё, чему я училась - пробовала нити, разбирала за прядью прядь,
трогала проверочные слова к состояниям и выписывала в тетрадь,
изучала карту покоя, чтобы дорогу не потерять.

вот и всё мое путешествие, слава крепкому кораблю.
птицы вдоль заката плывут как титры, крайняя закручивает петлю.
мир стоит, зажмурившись, как трёхлетняя девочка в ожидании поцелуя,
сплошным
"люблю"




16 февраля 2013 года, Мумбай, Dhamma Pattana Meditation Centre

Перловка

Мы с Сашей М. пишем песни для детского кино: когда он в городе, он приходит ко мне в гости, мы запираемся на три часа в комнате, и из-под двери льется то гробовое проклинающее молчание, то хохот, то пение, то цитаты из Арсения Тарковского; а сейчас Саша в Дюссельдорфе, репетирует оперу, мы два дня писали торжественную финальную песню фильма, и вот теперь нам осталось две строчки. Две. Строчки. Всего - ничего.

"ВСЕ
внутри у нас вселенная
большая, широченная"

Вера Полозкова:

пока придумалось только:

и вам она откроется,
как вся святая троица.

alexander p manotskov:

(смайлик)

Вера Полозкова:

и вам она распахнута,
как александра пахмутова.


а кто вот так вот скалится,
в нее не допускается

alexander p manotskov:

круто

может, как-то развить про то, что там есть?

Вера Полозкова:

а там мы ходим тощими
с авоськами и тещами

к сожалению

alexander p manotskov:

а там мы ходим голыми
с большими суши-роллами

Вера Полозкова:

и там мы ходим лысыми
с бездарными актрисами

а там мы ходим пьяными,
не скрытые панамами

alexander p manotskov:

слово ветер мне нравится

только не знаю, как это туда

Вера Полозкова:

а там все ветром сдутено:
ни нтв, ни путина.

alexander p manotskov:

и про какое-нибудь "летим"

Вера Полозкова:

и ветер в небе сильными
нас обнимает крыльями

alexander p manotskov:

о

ничо так
а если "там ветер…"?

Вера Полозкова:

внутри у нас вселенная,
большая, широченная -
вам следует понять ее
и заключить в объятия

alexander p manotskov:

ух!
это круто

но это вариант "любитенасродители" - а надо как раз "инструкцию" убрать

и заключить в объятиё

Вера Полозкова:

а там гуляют котики,
и всем дают наркотики

это лично моя как выглядит

Collapse )

(no subject)

старший брат уезжает завтра на родину, где месяц назад было примерно так:



у него был день рождения седьмого, а я была на гастролях в сочи, и вот что ему оттуда прислала:

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
"я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и - дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится".



7 февраля 2012, Сочи
Eduardo

Девочка и волк

Я прихожу к А. в дом и чувствую, что я старый хищник, который подошел к самому жилью и глядит на хозяина, вышедшего из дому с ружьем, сидит и смотрит, из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У меня разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и проплешины в густой шерсти от расчесанных укусов. При этом я смотрю прямо, не мигая. Я бы улыбался, если бы умел. Хозяин кладет ружье.

- Кто ты сегодня? - спрашивает А.

- Я волк, - говорю я.

- Какой ты волк? - спрашивает А.

- Я очень сильный и смелый волк, - отвечаю.

А. улыбается.

- Как прошло твое лето, волк? Мы давно не виделись.

- Оно прекрасно прошло. Я ел, спал, играл, дрался и бегал.

- А это что у тебя? - хмурится А., пытаясь дотронуться до раны на животе.

Я дёргаюсь, отскакиваю от него и отвечаю нарочито весело:

- Это? Это фигня. Распорол об острую ветку.

- Больно было?

- Неа.

- Совсем?

- Ну немножко.

- Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь про эту ветку?

- Что я ей благодарен.

А. опускает голову и тяжело вздыхает.

- И всё?

- Да. Она научила меня быть поосмотрительнее.

- А это что? - спрашивает А., косясь на ухо, но не дотрагиваясь, чтобы не пугать.

- Подрался с дикой собакой.

- Как тебе теперь с драным ухом?

- А что, по-моему, круто выглядит. Нет?

- Да уж. Ты знал эту собаку?

- Да. Мы были когда-то в одной стае.

- А теперь?

- А теперь я сам себе стая.

А. смотрит себе на руки и какое-то время подбирает слова.

- Вера, но ведь ты девочка, а не волк.

- Нет.

- Но ведь ты, наверное, любила этот лес, и тебе больно, что он так с тобой обошелся.

- Мне плевать.

- Ты ведь была счастлива в этой стае, и жалеешь, что туда нельзя вернуться.

- Нисколько.

И тут я чувствую, что слезы стоят у меня в горле, но плакать я не могу, потому что я все-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка.

А. мой психотерапевт.

- Ты же понимаешь, что до тех пор, пока ты не признаешь, что ты девочка, и ты устала, и тебе нужно плакать и ошибаться, ты будешь для всех волком, будешь одиночкой, будешь пугать деревенских и прятаться от людей с дрекольем. Ты понимаешь это?

- Да. Но плакать и ошибаться - это для слабаков.

- Что с твоей лапой?

- Попал в капкан и просидел там два дня. Думал, сдохну.

- Звал на помощь?

- Выл. Никто не пришел.

- Кто тебя вытащил?

- Сам.

- Но ведь ты хотел, чтобы пришли? Кто должен был прийти?

- Друг.

- Почему не пришёл?

- Пришёл. Смеялся. Сыпал землю в глаза.

- Хотел мстить ему, когда вылез?

- Нет, пусть живёт. Так ему страшней.

- Слишком любил его?

И тут я начинаю реветь, хоть это и для слабаков.

Специально для девочки у А. есть подушка, кружка кофе, салфетки от слёз, тёплый медленный голос и термины. К волку А. выходит в кирзачах, брезентовой куртке, дубленый, с выгоревшими на солнце бровями и показывает, что он без оружия.

Когда я уезжаю от А., первые пять станций по синей ветке я еще девочка, у меня слёзы в горле, три года сильной любви без итога и ни одного защитника в радиусе пятисот километров. Потом я потихоньку снова волк, узкие зрачки, и мне хочется только есть, бегать и ненавидеть, ненавидеть и ничего не ждать.
рыбачка соня (с) astashka

Семь картинок про июль

Киев, и цветы, подаренные в "44"


Киев, и то, что видно с балкона мишкиного офиса


Шилова, и то, о чем она думает за завтраком


Пассаж, и последний чай перед отъездом


Одесса, и хорошая шутка Фагота


рассвет на Морвокзале


Маша, и как она разговаривает с невидимым котом

(no subject)

Киев бросает, как экзальтированную девицу, из слез в хохот, в день по три раза то ливень такой силы, что дворники не успевают снимать воду с лобового и брызги от шин встают в полтора человеческих роста, то жарища и пар: либо резиновые сапоги до колен, либо шлепанцы, никаких полумер.

Мы с Татой полтора дня рубимся в Plants vs. Zombies (мне очень опасно дарить устройства, в которых игры: злыми толстыми птицами из рогатки можно стрелять по наглым зеленым свиньям, укравшим у них яйца из гнезда, или вот бить зеленым горошком, красным перцем или грибами по мертвецам, танцующим, как в клипе Thriller, или плывущим тебе навстречу в желтом надувном кругу с уточкой) - в соседних комнатах, бессонные; прошли все шестьдесят уровней, покурили, продышались, успокоились, теперь, когда родина в безопасности, можно пойти попить какао.

Когда месяц только и думаешь: "я проснусь на бульваре Шевченка, и весь ад будет позади", то первое время, просыпаясь на бульваре Шевченка, ощущаешь странную недоверчивую тишину в том месте, где должна запускаться радость; пятью десятками звонков в сутки с незнакомых номеров в течение месяцев оглушает так сильно, что время от времени проверяешь молчащий телефон, включен ли; но мой украинский номер знает семь человек, и тут я, кажется, в безопасности.

Шестьдесят уровней в PvZ учат нас, что чем ты сильнее, быстрее и круче, тем гуще, злее и неотвратимее нежить, и это один из немногих законов бытия, который мне совсем не нравится. Вроде же как должно только светлеть и проясняться. Тата надела серьги безумной красы, поедем-ка на Димитрова к Ку хохотать как безумные и есть круассаны. Не за этим ли я здесь, в конце концов.



fuckyou (c) 4uzhaya

Двадцать пятое

Год назад прямо сейчас мы сидим на плитах под дельфинарием в Одессе, вчетвером, пьем Хванчкару из горла; Мишка приехал утром, успел искупаться в Отраде и немного загореть, одет в белую футболку, смеется; Маша рассказывает душераздирающую историю любви, Ира ее иногда комментирует или перебивает, смущаясь; они в оранжевой и черной футболках, в шарфах, красивые, исполненные друг другом; мы видели в винном магазине клетку с настоящим тропическим попугаем и долго переживали о его судьбе; я собираюсь рассказать свою историю, Мика вежливо просит это отложить, а через несколько минут мне придет смс от Влада: "Майкл Джексон умер".

Это будет самый счастливый, самый нервный и самый странный день в году. Трясти меня начнет потом, когда все уедут, а Король станет звучать из каждой открытой машины, с каждого балкона: так тебе напомнят, что ты всегда был один, всегда будешь один, и ничто тебя не спасет, будь ты хоть самым важным человеком на планете.

Istanbul

Доблестная компания Sony Ericsson угнала меня в Стамбул на пару дней, тестировать новые телефоны с тачскринами, про которые Лео Каганов скорбно говорит "меня строго воспитывали: мне неловко тыкать пальцами в стекло"; в Стамбуле Истикляль, вдоль которого ходит трамвай, в каждом кафе на самом видном месте портрет Ататюрка, до неприличия похожего на Леонида Утёсова, в витринах такие необозримые горы сладостей самых поразительных цветов и форм, что хочется скрестись и поскуливать; в номере Point Hotel есть цифровая кнопка "не беспокоить", и вид с четырнадцатого этажа заставляет жалеть, что ни одна метла меня уже не выдержит. Продавцы печёных каштанов, бубликов с кунжутом, жареной кукурузы и маленьких вертящихся волчков на нитках; чайки на черепичных крышах, съезжающие перепончатыми лапами со скользких цоколей; кошки в Старом городе, которым выставляют миски прямо на брусчатку; пить вино за сорок лир бутылка ночью с видом на залив, курить и пытаться ощупать изнутри собственное развороченное сердце, как языком - сколотый зуб; ночью соборы и мечети подсвечивают, и птиц обливает снизу красноватым хищным светом, они кружатся в луче прожектора, как пыль перед фарой; чай подают в маленьких стаканчиках в форме песочных часов, такой крепкий, что нельзя без сахара или баклавы; у Топкапы какой-то безбожник нарезает алые арбузы дольками и толкает по пять лир тарелочка, кричит тебе, что ты хороша, но скидки не делает, и ты стреляешь пятёрку, вынимаешь ногтем черные звонкие косточки, погружаешь зубы в мякоть, и по рукам течёт, и по подбородку, а ты аж жмуришься от наслаждения, как трехлетняя.

город из окна номера


истикляль


мойщик витрин


айя-софия


собеседники


босфор


и несколько довольно приятных девушек
Eduardo

Котя

Собственно, когда тебе отдают его в корзине - тебе отдают такой маленький перепуганный флакон для любви, и ты поишь, кормишь и согреваешь его только - чистой, беспримесной любовью, ты и тот, с кем ты живешь; ваши общие воспоминания лежат по фотоальбомам, совместное имущество расписано по долям, а ваша любовь друг к другу и к живому вообще ежеутренне тычется башкой в колени и жмурится, клацает зубами во сне, когда ей снится охота, и предпочитает из всех комнат повыть ночью именно в ванной, потому что там гораздо круче акустика; у любви вашей шершавый щекотный язык, когда она вылизывает лапу и заодно вас, лежащего под лапой, возмутительная привычка ложиться на стопку свежевыглаженного белья и засыпать с таким младенческим счастьем на морде, что не сгонишь, у вашей любви дурацкий серовато-розовый нежный живот, на котором доктор выбривает треугольник и намазывает кожу липкой холодной штукой, чтобы сделать узи, и любовь ваша дергается, но не скулит и не сопротивляется; потому что она герой.



Он был живой еще год назад; мы с Бузиным возили его в ветеринарку в ночь, когда его разбило инсультом, с Рыжей - в чудесную клинику на другом краю Москвы по пробкам, чтобы поставить капельницу и катетер, а Мика пожимал плечами в скайп-окошке и говорил, что не может сообщить мне ничего утешительного: когда умирает существо, которое ты обнимал чаще всех других на свете в течение пятнадцати лет, это реальный ад.

Это месяц длилось и казалось большим горем.



(c) pavolga

Его нет год, и это нельзя обсудить ни с кем из перечисленных, хотя они были - целую эру подряд - значительно больше, чем родственники; и - это в порядке вещей. Ты скорее поверил бы в гибель цивилизации от нашествия червяков-мутантов, чем в то, что через год эти имена обретут настолько другие значения; но они обрели, а ты почти не удивлен. Ты прожил с кем-то пятнадцать лет и вот его нет, а ты все еще часто уверен, что счастлив. Поистине, человеческая психика вещь поразительная.

С тех пор каждая кошка будто слышит во мне эту пустоту; они выбирают меня из любых гостей, из любых прохожих; они прыгают на колени, садятся рядом, доверяются безоговорочно, - даже надменные, нелюдимые и гордые; это самый лаконичный и нестерпимый род сочувствия, с которым я только сталкивалась.

Очень странно думать о нем и первым кадром вспоминать место под деревом за баскетбольным полем, куда мы его положили в коробке (снять крышку, постелить на дно тряпочку, укутать кота; из-под тряпочки ухо, оно розовое и прозрачное; глаза непонятно, как закрыть, и они смотрят); место ровное и пустое, вот почва, жирная от дождей, как масло, вот на ней полуметровый слой ноздреватого бугристого снега, вот следы от шин, потому что кто-то неудачно развернулся, вот она покрывается острой, как щетина, медленной травой - а ты все не можешь прекратить смотреть туда, каждый раз, как идешь домой, каждый чертов раз.