Category: искусство

"Happy 60's" 18 мая

18 мая, в 20.00 мы закрываем сезон в "Политеатре", успевшем прогреметь, спектаклем "Happy 60's" по стихам Беллы Ахмадулиной и Андрея Вознесенского. Мы - это Эд Бояков, Алиса Гребенщикова, Илья Барабанов, Павел Артемьев, Юлия Волкова, Екатерина Волкова и Егор Сальников. Судя по кипучему кайфу, получаемому от репетиций, это собирается быть мощно. Приходите.


Билеты по телефонам: +7 495 730-54-91, +7 495 544-55-45, или в кассе "Политеатра" по адресу: Новая площадь 3/4, подъезд №9.

happy60s
ч/б (с) М. Коберт

Презентация "Осточерчения"

Завтра, в 21.30, в книжном магазине "Омнибус", что в кинотеатре "Пионер", мы с Сашей Гавриловым будем презентовать мою новую книгу, "Осточерчение". Почитать с нами придут Саша Маноцков (у которого за два часа до этого, в семь, в Музее декоративно-прикладного искусства на улице Делегатской, 3, будут его "Застольные песни", и я там тоже планирую побывать и всем советую) и Алиса Гребенщикова.

В книжке более сотни текстов за последние четыре года, составил ее Саша Гаврилов, оформила питерская художница Надежда Трофимова. Я ее полтора года не могла доделать, и вот наконец. Первую неделю она будет продаваться в сети книжных магазинов "Мэджик Букрум" -
«Додо»: ул. Б. Андроньевская, 31/22
«Джаббервоки»: ул. Покровка, 47/24 (к/т «35 мм»)
«Додо/ЗИЛ»: ул. Восточная, 4 (КЦ ЗИЛ)
«Омнибус»: ул. Кутузовский пр-т, 21

ostocherchenie
ч/б (с) М. Коберт

"Избранные" в Политеатре 2 и 3 марта

Мы доигрываем "Избранных" в Политеатре: 2 и 3 марта будут последние в сезоне спектакли в Москве. Потом, возможно, что-то еще придумается, но пока так: с Алисой Гребенщиковой, Мишей Козыревым, Пашей Артемьевым и мной в образе добрых тридцати моих персонажей и героев, в постановке Эда Боякова, можно будет повидаться в ближайшие выходные в Политехническом, вот на это билеты.

Мы на целую зиму разъезжались в разные края земли, очень соскучились друг по другу и пространству, да и что там, будем рады очень.










Eduardo

Моя заметка о театре и современном искусстве для Winzavod Art Review

Следуя этому принципу, ища полной, исчерпывающей, нутряной достоверности, художники и драматурги выбирают работать с документом — охотнее, чем с вымышленным, изобретенным сюжетом, произведением, — или стилизуют высказывание под документальное. Илья Кабаков в инсталляции «Воспоминания на (о) коммунальной кухне», способный так точно, нестерпимо, до фантомной ностальгии, иллюзии узнавания у тех, кто никогда его не знал, передать ощущение советского духа общежития, и, скажем, студенты Школы-студии МХАТ, представившие в этом сезоне в «Практике» свой спектакль «Это тоже я», основанный на множестве монологов реальных людей, собранных в течение полугода на улицах, по существу, обращаются к одному и тому же приему — творческому переосмыслению настоящей житейской фактуры. Перенесенная на сцену или в музей, она фантастически убедительна, с ней ничто не может соревноваться в силе художественного эффекта, в энергии воплощать сразу целый архетип. В ситуации, когда все подделывается — слова, контексты, мотивы действий, когда государственная машина получает право верстать какую ей вздумается историю, монтировать из реально звучавших слов героев какое угодно вранье, современное искусство и актуальный театр обращаются к документу или (как акционисты) создают документ, который красноречивее, точнее, бесспорнее всего, что можно выдумать, вообразить.

Море Amore

Завтра в 18.00 мы играем сет минут на 40 на фестивале "Море Amore" в саду Эрмитаж. В две гитары, с индийскими текстами, новьем и многим прочим. Это последнее наше выступление этим летом, потом садимся альбом писать.

MA12_poster_A3+5mm-1
Eduardo

Сто картинок про Нью-Йорк

У меня никогда не было специальной детской мечты про Нью-Йорк; про Лондон, например, есть, ее даже жалко разрушать тем, чтобы туда, наконец, поехать; а про Нью-Йорк я знала, что это дорогие декорации к культовому кино, что по нему в поисках утраченного покоя ходит маленький Оскар из "Жутко громко и запредельно близко" Джонатана Сафрана Фоера и что там жил Бродский; в общем, мы были не представлены, едва наслышаны друг о друге.

А он оказался, конечно, пограничной, предапокалиптической красоты; иногда это было физически трудно выносить, хотелось где-то отсидеться, пока тут такая гигантомания и пестрота; в нем несколько десятков небольших городов, в которых разное все, от лиц и запахов до шрифтов на вывесках и формы плафонов фонарей (в китайском квартале у них уголки загибаются); он взрослый, остроумный, резкий, требовательный эксцентрик, этот город, не успеваешь парировать, уворачиваться; белые воротнички в костюмах заходят в тесную китайскую жраленку с липкими столами взять по порции вкуснейших пельменей за полтора бакса и азартно сточить их где-то неподалеку (например, на площади Конфуция, как мы); пожилой негр в печали играет что-то на гитаре посреди пустого перрона в метро - себе самому, сидя на лавочке; темнокожая пара, пристойно одетая (она с сиреневыми волосами) спит в обнимку на скамейке в городском парке; голые по пояс парни танцуют брейк у входа в музей Метрополитан. В такси можно заплатить кредиткой, ни одного таксиста, похожего на просто таксиста, нету в помине - в зеркальце заднего вида всегда либо седобородый сикх в тюрбане, либо темного дерева дядя, лузгающий семечки, а первый, которого я увидела, был немолодым китайцем, писавшим в стакан, не сбавляя при этом скорости.

Иногда кажется, что люди, которые ходят по улицам, наняты большими корпорациями в целях повышения градуса стильности в воздухе.

Я посмотрела за четыре дня три бродвейских мюзикла, купила пять платьев и прошла пешком примерно тридцать километров. С некоторых пор мне снится High Line Park - разбитый на месте старой железнодорожной линии городской сад, где цветы и травы прорастают прямо сквозь рельсы, стоят шезлонги с самым безумным видом на город и стены по всему маршруту следования расписывают уличные художники: отчетливо казалось, что ты был бы куда лучшим человеком, если бы жил неподалеку: даже скворечники там были дизайнерские, про сломанную перспективу. Еще невозможно пережить, как нью-йоркцы непринужденно справляются со вавилонским смешением рас, языков, ориентаций, кухонь, цветов и фактур - легко, но неравнодушно: они интересуются друг другом и всё непрерывно обсуждают: таксист в пробке переговаривается с парковщиком банка о том, что выспаться им обоим предстоит явно не в этой жизни.

В Нью-Йорке не умеют вина и кофе, как мы привыкли, у них другие розетки, меры веса, длины и температуры, зато - я шутила - родные доллары принимаются всюду без извечного жеманства с поиском обменников; зато он идет тебе как на тебя шитый, без предисловий. В нем вообще трудно оказаться изгоем, крайности - это его основа. И он, конечно, весь про искусство зрелищ, победу визуального, мастерство самопрезентации. И при этом он не заносчив, ему про тебя тоже интересно - темнокожий мальчик из бара, с которым вы проулыбались друг другу полчаса в день твоего прилета, честно приходит на крышу небоскреба послушать, как ты читаешь - ни слова не понимая по-русски. И он не фейк, не имитация, не упаковка из-под ничего - он заключает невероятное число смыслов и историй.

Ну, можно долго. Лучше показать.

IMG_2885

IMG_2941

IMG_2942

Collapse )

Семь картинок про Политеатр




февральский Harper's Bazaar


мартовский S'N'C

Мы сыграли два премьерных спектакля "Вера Полозкова. Избранные" - 22 апреля и 13 мая, вчера. Его поставил Эд Бояков, вместе со мной стихи в нем читают и, по необъяснимой причине, поют Миша Козырев, Паша Артемьев и Алиса Гребенщикова. Если вы немного знаете о Большой Аудитории Политехнического, вероятно, вы представляете, что такое удержаться в границах рассудка, когда собираешься там на 550 человек читать собственные тексты - с переходами, переодеваниями, переменой света и спускаясь на каблуках с высокой узкой лестницы в центре сцены (как вчера). Мы собрали аншлаги, и вряд ли есть достаточно большие слова, чтобы описать, что такое, когда аудитория встает и аплодирует по пять минут после того, как над нею зажигают общий свет. Это самое важное, что случилось со мной в этом году в театре; и, конечно, это команда мечты. На премьеру я ехала со странным чувством, будто мы с любимыми друзьями задумали розыгрыш, и нам не терпится увидеть выражение лица разыгрываемого - в роли которого полный зал Политеха. Как правило, каждый из нас совершает какой-то небольшой подвиг во имя дела (я, например, перед премьерой сыграла с группой шесть концертов подряд в Рязани, Новосибирске, Томске и Красноярске, а теперь вот три дня подряд просыпалась в пять тридцать утра - мы сыграли концерт в Нижнем Новгороде, концерт в Казани, и репетиция вчера начиналась через час после прилета, я домой только переодеться заехала), Паша преодолевает ужас высоты, легко забегая на самую верхотуру под Дэвида Боуи, Миша танцует, Алиса, вопреки рациональному и уравновешенному устройству, читает самое душераздирающее; в общем, ни один спектакль в обозримом будущем не дастся нам легко, и в этом есть главная цель "Избранных", видимо. Это все давно не про "халиф-на-час" и почувствовать себя рок-звездой; это про то, как понятен почти зримый сдвиг в мире, произведенный твоими дорогими людьми и тобой, когда видишь лица людей в фойе. Вот это - это да, всерьез.


Паша Артемьев


Миша Козырев


Алиса Гребенщикова

Eduardo

Питер, совсем скоро!

С любимыми джукбоксами собрались попеть и почитать. Удовольствие от совместной работы такое, что на сцене приходится как-то ровнять лицо, чтоб так неприлично не улыбаться все время.



А 31 марта мы с Арманом Бекеновым играем "Общество анонимных художников", в 20.00, там же, в "Эрарте", только в другом зале. Это уникальный случай, мы года три не ездили на гастроли, а в Питере не играли никогда.

Вот.

Посмотреть

Завтра, 12 октября, с 20.00 до 21.00 на телеканале A-One будет со мной "Zвездо4ат" в прямом эфире.

14 октября, в 20.00, мы играем с Армахой "Общество анонимных художников" в Театре.doc.

21 октября в 20.00 мы с группой играем "Знак неравенства" в самарском НК "Звезда" (в 15.00 того же дня будет автограф-сессия в магазине "Метида", там будут продаваться книги, диски и билеты, собственно, на концерт).

Posted via LiveJournal app for iPad.

7 лет


Сегодня семь лет "Практике", и мне не хочется знать, что за никчемную жизнь пришлось бы жить, если бы два года назад мне не предложили сделать там спектакль, потом второй, а потом Эд как-то не устроил бы открытую репетицию в "Мастерской", не сел бы ко мне за стол и не сказал бы с подозрением: "Вы какая-то типа молодая и успешная, да?" - "Не говорите, саму раздражает".

Так в моей жизни появилось не более и не менее, чем ремесло; поэтом, как неоднократно замечено, работать странновато, как нельзя работать сероглазым человеком или доброй душой; а тут нужно было являться ко времени на репетиции, запоминать точки, чтобы вставать в свет, вести долгие беседы с актерами в буфете за мятным чаем, удивляться, что след от скотча, которым приклеивают к коже микрофон, не сходит несколько дней, учиться слушать, справляться с чудовищным волнением и - счастью коллективного творчества и труда; долгое время это понималось просто большим приключением, как и все, что было настоящего в моей жизни, мы уже пару лет с Георгом и Мишей к тому времени делали "Общество анонимных художников" в Театре.doc, вроде как, еще один безумный проект, и только сейчас, медленно, изумленно и, как обычно, позже всех, я осознаю, что это давно не игра, что Эд за два года перенастроил мне весь аппарат восприятия искусства, всю оптику вообще, что "Практика", а потом "Текстура" - это уже способ мыслить, смотреть, ощущать, и самая главная, самая серьезная работа из всех - потому что производится в основном над собой.

Полтора года назад в Индии все, что Эд предлагал мне делать, чтобы не обратиться со временем в больную инфантильную тетушку-литераторшу с голодными глазами - как и сама эта постановка вопроса - вызывало во мне жгучий, яростный протест; человек, который ничего не спросил обо мне, утверждал, что я неспособна толком работать, что я не хочу меняться, что мне нравится лелеять слабости и зависимости, что через пять лет моей любви к сладкому меня разнесет до бескрайности, что старости боятся люди, не умеющие жертвовать и отдавать, что женщина, у которой нет своей кухни, ничего не узнает о счастливой любви; он не спорил, он даже не давал мне язвить на эту тему, ему было искренне жалко меня и времени, которое я трачу на то, чтобы отстоять все свои любимые заблуждения; прошло полтора года, и вот я в изумлении обнаруживаю себя в кабинете у диетолога Аллы Борисовны в Одессе, выписывающей мне план питания на неделю, на беговой дорожке в "Формуле", одесском фитнес-центре, построенном в здании бывшего театра, и бассейн - это, собственно, сцена; руководящей по возвращении в Москву (и пока мама в санатории и ничего не знает) выносом из квартиры ненавистной старой мебели, из которой лежалый красный поролон валится, как требуха, красящей стены в комнате в белый с оливковым, чтобы легче дышалось, покупающей в Икее вожделенный письменный стол матового стекла, за которым, наконец, будет удобно (стол, за которым я просидела всю жизнь, был вообще-то обеденным, семидесятилетним, орехового дерева, на съезжающихся ногах, и все детство я сидела на трех толстых словарях, чтобы доставать до него локтями); на семинаре по сценическому искусству, к которому приходится, да, просыпаться три раза в неделю, а к хатха-йоге нужно будет просыпаться еще раньше на два часа, но я уже не отступлюсь.

Я пишу это из комнаты, которую люто проненавидела шесть лет, в которой ничего не стояло и не работало так, как бы мне нравилось или было удобно, и я злилась на мать и на жизнь, а теперь вот никуда мне не хочется больше, чем домой; из тела, с которым только начинается процесс примирения, - и это, парадоксальным образом, прямое следствие работы в "Практике" и наблюдений за Эдом - дерево и стекло, воздух и свет, скупая сценография, только подчеркивающая мощь и пронзительность текста, все без сахара и соли, принцип документальности, легкие конструкции, ничего избыточного, нарочитого, лишнего, приторного, громоздкого, предельная осознанность, пустоты и ниши, только усиливающие акустику, люди, преданные своей работе, лучше которой и правда мало что есть на свете, культ слова, культ труда, культ стройности, органическая непереносимость любого гнилого пафоса, назидательности, душного наигрыша, гремучего старперства, Индия, чайные церемонии, полумрак и такая специальная манера хохотать, что как будто лучи бьют от зубов, волос и чашки в руке.

Двадцать пять, и это год серьезного детокса, переосмысления, подведения баланса; изменения никогда не касаются чего-то одного; стоит похудеть, как хочется ремонта, и как только ремонт, сразу нужно новой работы и помириться с родителями; долго же пришлось драться за возможность не соблюдать никакого режима, презирать быт (Р. говорил: "Убей меня в тот день, когда я куплю себе шкаф") и сбегать из дому в любую страну по любому поводу, чтобы обнаружить, что порядок и дисциплина - это другая, главная свобода, что любишь себя не тогда, когда спишь подольше и ешь погуще, а когда преодолеваешь и учишься, что путешествовать веселее, предвкушая чашку хорошего какао в любимом длинном зеленом кресле, для которого ты рулеточкой вымерял место, встанет ли; что правы не те, кто любит тебя таким, каков ты есть - но те, кто способен видеть, каким ты будешь, те, кто доставит тебе максимум дискомфорта, лишь бы ты не слеживался, не растлевался, не заплывал самодовольным жирком; а театру семь, и так смешно дыхание перехватывает, когда думаешь, что все еще только начинается.

Posted via LiveJournal app for iPad.