Category: медицина

Барбара Грэйн

Барбара Грэйн благодарна своей болезни - если б не она, то пришлось бы терзаться сущими мелочами:
Думать о муже, которого только радио бесполезнее, просыпаться, когда он кричит ночами;
Злиться на сыновей, их ухмылки волчьи, слова скабрезные, если б не потребность в деньгах, они бы её и вовсе не замечали.

А мигрень - лучше секса и алкоголя, лучше шопинга, твою мать, и поездки за город на природу:
Это пять часов ты блюёшь от боли, с передышкой на пореветь, перестать дрожать, лечь лицом в ледяную воду;
Лопаются линзы в глазах, струны подо лбом, а затем отпускает тебя на волю, и вот тут узнаёшь ты истинную свободу.

Потому что Барбаре сорок пять, ничего не начнётся заново, голова седая наполовину, не золотая.
Если в будущее глядеть, холодны глаза его, её ноша давно сидит на ней, как влитая.
Но ей ведомо счастье - оно почти осязаемо, когда смерть дважды в месяц жует тебя, не глотая.

Барбара глядит на себя из зеркала, свет становится нестерпим, дёргается веко.
Через полчаса, думает она, всё уже померкло, на поверхности ни предмета, ни звука, ни человека.
Только чистая боль, чтоб ты аж слова коверкала, за четыре часа проходит четыре века.

А потом, говорит себе Барбара, после приступа, когда кончится тьма сырая и чертовщина,
Я пойду напьюсь всего мира свежего, серебристого, для меня только что налитого из кувшина,
И начну быть живая полно, живая пристально, так, чтоб если любовь гора, моё сердце - её вершина.

"Республика", послезавтра

Ни три часа дороги в Тверь, ни адская моя простуда, забиваемая шестью разными лекарствами одновременно, ни проливной ледяной дождь на полтора часа, грохотавший над Завидово и заливавший пол нашего шатра слоями мутной пузырящейся воды, только успевай убирать кофры с техникой и инструментами, ни полчаса саундчека под группу "Би-2", ни мокрые ноги, которые мне отогревал ладонями добрый друг, ни чертовщина со звуком, который никак не могли отстроить, - не помешали нам с ребятами вчера сыграть такой сет на "Нашествии", что в двенадцать ночи собралось у театральной сцены человек восемьсот, что аплодировали даже омоновцы, не отпускали и требовали бисов, и человек в оранжевой спецовке "Дормоста" просил расписаться у него на груди.

В понедельник мы играем немножко в "Республике" в честь ее 5-летия, а во вторник я уезжаю в Украину до конца лета.

Posted via LiveJournal app for iPad.

Eduardo

Оптимизма пост

Бузин придумывает один крутой текст за другим и планирует рэп-альбом, Калашник купил холстов и красок и пишет маслом свою первую живописную серию под кодовым названием "Усредненный стереотип благополучия", мы вот только что видели одну картину, от изумления ревниво язвили полчаса, Кукарин купил объектив "Мир", приладил его к фотоаппарату "Киев" и снимает нездешнюю Москву, Пальчикова пишет дебютный альбом группы "Сухие" и ходит на телеканал "Дождь" играть концерты в студии, Утин с Демоном заняли первое и второе место соответственно на последнем поэтическом слэме, Чужая фотографирует как бог и, похоже, выходит замуж за отличного парня, Оля Паволга делает гениальные длинные серии про Анечку Ривелоте, Марту Кетро и Диму Воденникова, Аня Ривелоте, в свою очередь, готовит книжку сказок, Топор продюсирует рекламу и показывает мне в ноутбуке свежие ролики Миши Коротеева, наваявшего целую революцию для МТС, Сереже Гаврилову осталось дописать две истории, чтобы закончить книгу ярчайшей короткой прозы. Я давно так не гордилась своими друзьями, как вот сейчас.

Как сказал мне сегодня Борис Борисович из динамиков в машине у Бузина, цитируя слова святого: "У того, кто любит Бога, на земле есть одна миссия - раздавать восторг".

Что делаю я? Я отыграла два концерта и два спектакля в Доке, жду из проявки питерские плёнки, составляю список "успеть до 25", пытаюсь гадать по старикам в метро, какими они были в юности, и по детям - какими будут стариками, и езжу мириться с многочисленной собой к лучшему в мире психотерапевту, который, подобно истинной христианской любви, долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Все мои цели из "покорить мир" переместились в "сыграть хороший спектакль", "доехать к врачу" и "быть счастливой эту и следующую неделю".

Каким бы полигоном для исторических и личностных экспериментов мы ни были, каким бы ни являлись случайным набором генов, кратковременным стечением обстоятельств, как бы бесконечно мало ни значили в общем вселенском зачёте - нам очень повезло быть живыми и вместе; это я знаю даже в самые чёрные дни, и ничто не разубедит меня.




(с) Алексей Никишин
Eduardo

Девочка и волк

Я прихожу к А. в дом и чувствую, что я старый хищник, который подошел к самому жилью и глядит на хозяина, вышедшего из дому с ружьем, сидит и смотрит, из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У меня разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и проплешины в густой шерсти от расчесанных укусов. При этом я смотрю прямо, не мигая. Я бы улыбался, если бы умел. Хозяин кладет ружье.

- Кто ты сегодня? - спрашивает А.

- Я волк, - говорю я.

- Какой ты волк? - спрашивает А.

- Я очень сильный и смелый волк, - отвечаю.

А. улыбается.

- Как прошло твое лето, волк? Мы давно не виделись.

- Оно прекрасно прошло. Я ел, спал, играл, дрался и бегал.

- А это что у тебя? - хмурится А., пытаясь дотронуться до раны на животе.

Я дёргаюсь, отскакиваю от него и отвечаю нарочито весело:

- Это? Это фигня. Распорол об острую ветку.

- Больно было?

- Неа.

- Совсем?

- Ну немножко.

- Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь про эту ветку?

- Что я ей благодарен.

А. опускает голову и тяжело вздыхает.

- И всё?

- Да. Она научила меня быть поосмотрительнее.

- А это что? - спрашивает А., косясь на ухо, но не дотрагиваясь, чтобы не пугать.

- Подрался с дикой собакой.

- Как тебе теперь с драным ухом?

- А что, по-моему, круто выглядит. Нет?

- Да уж. Ты знал эту собаку?

- Да. Мы были когда-то в одной стае.

- А теперь?

- А теперь я сам себе стая.

А. смотрит себе на руки и какое-то время подбирает слова.

- Вера, но ведь ты девочка, а не волк.

- Нет.

- Но ведь ты, наверное, любила этот лес, и тебе больно, что он так с тобой обошелся.

- Мне плевать.

- Ты ведь была счастлива в этой стае, и жалеешь, что туда нельзя вернуться.

- Нисколько.

И тут я чувствую, что слезы стоят у меня в горле, но плакать я не могу, потому что я все-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка.

А. мой психотерапевт.

- Ты же понимаешь, что до тех пор, пока ты не признаешь, что ты девочка, и ты устала, и тебе нужно плакать и ошибаться, ты будешь для всех волком, будешь одиночкой, будешь пугать деревенских и прятаться от людей с дрекольем. Ты понимаешь это?

- Да. Но плакать и ошибаться - это для слабаков.

- Что с твоей лапой?

- Попал в капкан и просидел там два дня. Думал, сдохну.

- Звал на помощь?

- Выл. Никто не пришел.

- Кто тебя вытащил?

- Сам.

- Но ведь ты хотел, чтобы пришли? Кто должен был прийти?

- Друг.

- Почему не пришёл?

- Пришёл. Смеялся. Сыпал землю в глаза.

- Хотел мстить ему, когда вылез?

- Нет, пусть живёт. Так ему страшней.

- Слишком любил его?

И тут я начинаю реветь, хоть это и для слабаков.

Специально для девочки у А. есть подушка, кружка кофе, салфетки от слёз, тёплый медленный голос и термины. К волку А. выходит в кирзачах, брезентовой куртке, дубленый, с выгоревшими на солнце бровями и показывает, что он без оружия.

Когда я уезжаю от А., первые пять станций по синей ветке я еще девочка, у меня слёзы в горле, три года сильной любви без итога и ни одного защитника в радиусе пятисот километров. Потом я потихоньку снова волк, узкие зрачки, и мне хочется только есть, бегать и ненавидеть, ненавидеть и ничего не ждать.
Eduardo

Все тече

Это забавно, конечно: двадцать дней в Украине, и единственный человек, по которому я скучаю - мой психотерапевт; весело будет, когда я не смогу никуда эмигрировать всерьез, потому что он останется в Москве; тогда я разбогатею и буду высылать за ним частный джет, и кто мне запретит.

Мне хорошо здесь, по-настоящему, и это должен быть очередной счастливый пост о том, что на всю эту красоту уходит в среднем пленка в день, что меня удочерили и я живу теперь сразу за кирхой, в квартире с видом на море, с большим попугаем, который время от времени говорит "Алло?" голосом хозяйки квартиры, чем первое время вызывал реальный ступор, что Руслан говорит "пойдем на базар за фруктой", а под рекламой пикаперского сайта с томным юношей, стискивающим красотку - подпись "не целуй ее, она блохастая", что закончился первый международный Одесский Кинофестиваль, и мы смотрели на истерических итальянцев в кризисе среднего возраста, вечно беременных не от тех, и на испанцев, мучительно борющихся с лишним весом, а в результате - с нелюбимостью и отчаянием, и даже свежего Поланского смотрели вчера, превосходного; что приезжал Павел Евгеньевич и мы с ним довольно успешно клеили длинноногих фей на полголовы выше меня на концерте - внимание - Ани Лорак в "Ибице"; но я редко уезжаю затем, чтобы забить фотографиями все флэшки, поесть чебуреков в одном каком-нибудь специальном месте и собрать еще тридцать фирменных летних баек; чаще - чтобы понять что-то про себя, и вот от того, что я тут понимаю, мне так холодно и тоскливо, что шесть утра, и все не спится в этом лучшем из городов.

Любая трещина в тебе, поломка, системная ошибка тем ощутимее, чем более ты счастлив - что делать, когда пиздец, нас обучали много лет, к нему мы всегда готовы и, хуже того, прекрасно в нем ориентируемся и чувствуем в нем себя, как дома: он обжитой и уютный, насквозь родной, мы острим из него и подмигиваем знакомым; но стоит только лечь поверх волны под нестерпимые сиреневые небеса, погрузить голову в море, так, чтобы не слышать ничего, кроме плеска воды и гула дальнего гидроцикла, и сказать себе "Господи, как же мне хорошо. Как хорошо", как в голове у тебя включится неприятная дребезжащая лампочка и кто-то отвратительный произнесет: "Как здорово. Даже жаль, что ты все равно умрешь". Ну или: "Отлично. Запомни это. Когда мы отвезем тебя обратно в ад, тебе будет, с чем сравнить".

Смотреть на мальчика и думать: "Через три дня я уже не поверю, что можно было так близко сидеть и так спокойно слушать. Поговори, а я позапоминаю, как ты пахнешь, поищу слова поточнее, чтобы рассказывать себе потом, перечислять, месяц за месяцем". Ехать через какой-нибудь мост и думать: "Вот тут было бы здорово умереть. Так и будешь вечно ехать через этот мост; а кэш чистый, и ничего не надо будет помнить".

Отсутствует какой-то важный навык; какого-то фермента не хватает в организме, который помогал бы расщеплять счастье без этой обязательной муки и паники: радуйся, радуйся, детка, когда тебя сломает так же, как маму, как дядю, как всех молодых и борзых, которых ты знала, этот вот момент будет чудесным воспоминанием; эта вот минута, когда ты сидишь с ноутбуком на животе в рассветном городе, посреди своих лучших каникул, с зажившим левым ухом, с пустым сердцем, с половиной арбуза в холодильнике, выцветшие крыши до горизонта, часы на башне бьют каждые полчаса, и утром будут вареники с вишней и яркие пляжные полотенца - радуйся давай, что ж ты куришь и трясешься, это же никогда не повторится больше, слышишь - никогда.

Мой психотерапевт казах, у него кровь, слух и память рода, он ведь должен знать, как перезагрузить людей, которые только и делают, что убегают вниз по эскалатору, едущему вверх; каждый хороший день живут как последний в самом худшем смысле слова - почти злясь, что так хорошо, наверняка расплачиваться потом, и не расплатиться; так боятся времени, что никак не могут повзрослеть и остановиться, начать жить сейчас, а не там, где все уже было и не там, где этого ничего не будет - одновременно; он взрослый мальчик, у него сын, он ведь наверняка знает, как отпускать руки и плыть, куда несет; как простить этому всему, что ты сдохнешь, а оно останется и будет цвести; как жить, чтобы прекратить все время умирать.


хохот (c) pavolga

Хвощ и плющ


  • Придумали с Валей поговорку парикмахера.

    Пережженного Бог пережжёт.



  • Едем с Яшей в машине и слышим, как на Цветном нетверёзые молодчики распевают классику русского рока.

    - Вот скажи мне, - говорит любознательный Яша, - о чем этот текст? Вот ты можешь мне логику событий восстановить? "Просвистела/ И упала на столе", - Яша показывает, как свистит и как падает, - "Чуть поела/ Да скатилась по золе/ Убитых песен./ Да, мне нечего терять./ Мир так тесен, - / Дай-ка, брат, тебя обнять".

    Смотрит на меня.

    - Ну, Яша, - говорю, - это же первый психоделический поэт на Руси. Может, это даже хорошо, что мы не знаем, что у него там просвистело и упало. Может, мы поседели бы с тобой в одну минуту.

    - Нет, а вот эта песня? "Всем миром правит добрая/ Хорошая, чуть вздорная/ Но мне уже не страшная/ Белая река". Это вот что такое, Вера? Что нам автор хотел сказать? Это примерно как написать "Всем миром правит красная/ Зеленая, чуть жёлтая/ Но мне уже не синяя/ Белая река".

    Я катаюсь по переднему сиденью.

    - А как там дальше? "Капли о былом"? Это какие капли, Вера?

    - Сердечные капли, Яша. Ну либо это про онанизм песня.

    - Может, "камни о былом"?

    - А это вот уже которые в почках.



  • Заходим с Яшей во дворик, он показывает на оградку и говорит:

    - Плющ.

    - Хвощ, - отвечаю.

    - Хлыщ, - смеется. - Свищ, прыщ и плащ.

    - Вещь и мощь.

    Буксует.

    - Вращ.

    - Нет такого слова, Яш.

    Протестует.

    - Есть. Это пьяный врач. Когда врач пьян, он вращ. Он выходит в нощ, и над ним дощ.




  • Пели сегодня вечером с Яшей песню:

    "Порнография
    Девять на двенадцать
    С наивной подписью на па-амять
    Порнография
    Где мог ты улыбаться
    Хотя улыбкой вряд ли что исправить"



  • В четыре выключают фонари, Костя Щ просит в Кофе Хаусе счет, и мы выходим на улицу. Там на телефонной будке объявление "Эндокринология. Косметология. Гирудотерапия".

    - Вот, брат, что тебя спасёт, - показываю я. - Тебе нужна срочная принудительная гирудотерапия.

    Костя без запинки выдает первую заповедь для пиявок.

    - Не пей вина, гируда. Пьянство не красит дам.

(no subject)

Кадр из сна: несколько сотен заключенных этапируют, и я сбегаю от конвоира, сунув ему пустой рукав бушлата вместо руки и, вывернувшись, бегу - какой-то необозримый северный пейзаж, море и серый слоистый лёд насколько хватает глаз - бегу и взлетаю, и лечу невысоко над берегом; а навстречу мне огромная, в полнеба, стая крупных, улыбающихся, разноцветных крылатых m&m's.

Смерть автора

Джек-сказочник намного пережил
Свою семью, и завещал, что нажил
Своим врачам, друзьям и персонажам:
Коту, Разбойнику и старой ведьме Джил.

В пять тридцать к ведьме Кот скребётся в дверь.
Трясётся, будто приведён под дулом.
"Прислали атлас звёзд. "Я вас найду", мол.
Он умер, Джил. Тот, кто меня придумал.
И я не знаю, как мне жить теперь".

Разбойник входит в восемь сорок пять.
Снимает кобуру, садится в угол.
"Прислали холст, сангину, тушь и уголь.
Пил сутки. Сроду не был так напуган.
И совершенно разучился спать".

Старуха Джил заваривает чай -
Старинный чайник в розах, нос надколот.
"Он сочинил меня, когда был молод.
Мстил стерве-тёще. Думаешь, легко вот?
Тебя - лет в сорок, вот и получай:
Невроз, развод и лучший друг-нарколог.
Кота - в больнице, там был жуткий холод.
Он мёртв. То есть прощён. Хороший повод
И нам оставить всякую печаль".

Старухе Джил достались словари -
Чтоб влезть наверх и снять с буфета плошку
С не-плачь-травой, и всыпать ровно ложку
В густой зеленый суп. Тарелок три.
Втекает бирюзовый свет зари
(Джек был эксцентрик) в мутное окошко.
Суп острый.
Еще холодно немножко,
Но, в целом, славно, что ни говори.



24 ноября 2009 года.

Mom

Мама в Геленджике, и с моими съемками и разъездами мы скоро месяц, как не виделись.

Самая прекрасная женщина земли! Ты катаешься там на велосипеде, ходишь на дискотеки и, вероятно, вызываешь собственным бодрым и независимым видом плохо скрываемое раздражение у ровесников - они приехали в санаторий, пестовать недуги. Старость не берет тебя, как зараза не берет влюбленных и победителей - у тебя может болеть все что угодно, но платья ты все равно покупаешь такие, словно тебе двадцать два, и ходишь в них, и хороша в них вопреки всему. Звонишь мне пожелать удачи перед концертом, просишь передать трубку мальчику, которого никогда не видела, и умудряешься за пять минут покорить этого мальчика - он два раза переспросил, когда ты возвращаешься, чтобы приехать к тебе на чай. Ты самое непредсказуемая и отважная женщина из всех, с кем мне только доводилось общаться. Спустя двадцать три года ты умудряешься смешить меня, спасать меня и служить моим главным аргументом против страха старения; заключать в себе ничуть не меньше солнца, чем тогда, когда весь мой мир из тебя только и состоял. Знаешь что? Это был прекрасный мир. Спасибо тебе за него.

С днем рождения.