Category: природа

хохот (c) pavolga

Галапагосы


  • Яша: И они пошли на гала-ужин. Вход на гала-ужин стоил три тысячи евро, Вера.

    - "Голоужен" - это причастие, мне кажется.

    - Нет, Вера, это гала_ужин. С гала-концертом. И голограммами по стенам.

    - И галоперидолом.

    - И галогеновыми лампами.

    - И голоногими танцовщицами.

    - С Галапагосов.



  • Граня: А у тебя есть дивиди? Мы будем смотреть порнуху?

    - Нету.

    - Мы будем слушать порнуху?..



  • Граня: Миша, а что вот это за усики у тебя были отвратительные? Мы видели фотоотчеты и были возмущены.

    Миша: Ну, это была инфернальная бородка, на самом деле, усики просто к ней прилагались.

    Я: Это она задралась, Гранников.

    Анечка: Нет, она была сорная и потихоньку захватила лицо.

    Гетьман, помолчав: А сбрил он ее потому, что автозагар было неудобно накладывать.

    - О.



  • Гетьман рассказывает про чувака, придумавшего чеканную характеристику недоумкам.

    - Вот как они ведут себя, а?! Да их не в капусте нашли - а в чипсах!



  • В поезде, с Ривелотэ.

    - Помнишь, еще была тема, "тринадцать миллионов педофилов", брызжущая слюной Маша Арбатова.

    Анечка, философски: Арбатову могила исправит.



  • Придумали еще с Анечкой генетический триллер "Эдвард Руки-Ноги", белье для шепелявых "Шекш В Лифтике" и свежевыжратый апельсиновый сок.



  • Рыжая:

    - Тебе нужно придумать какой-то другой способ справляться с болью, кроме как пить.

    - Мм. Курить?..

    - Убивать.

хохот (c) pavolga

Нас без сомнения ждут приключения

Мирос и Топор звонят поздно вечером по скайпу, в комнате слышно Че, как не стыдно, не поздравила Миро с днем рожденья, как вообще дела; да приеду, говорю, сейчас, машину только поймаю, хотя вот только что с двух выставок, головокрута полный фотоаппарат, завтра писать про них.

Ловлю мальчика с серьгой, на Полежаевскую, говорю, - дорогу покажете? - покажу, сначала на другую сторону Ленинградки. Смотрит в зеркальце заднего вида затравленно, не трогается. - На другую сторону не поеду.

Из моего двора выезжает машина с шашечками на крыше, пересаживаюсь в нее, стучу сапогами, не захлопывая дверцы, чтобы стряхнуть снег.

Изумительный совершенно дядька, с ходу шутим, начинаем тереть за страну, за будущее - мне вообще везет с таксистами, последний вот был армянин, ереванец, который двенадцать лет не был на родине, потому что нужно везти сразу всю семью - четверо детей, старшая замужем, младшей полтора, в телефоне много фотографий - и воз подарков тамошней родне, не потянет - так я ему рассказывала, как сейчас выглядит Ереван, площадь Свободы, площадь Шарля Азнавура, озеро Севан и всё-всё-всё.

- Там у тибя за сто долляров будит вооот такой стол!

- Если ты девочка, накроют и за полтинник; если красивая - просто так.

С этим товарищем - такие, чуть сережазверевские интонации, боек и весел - говорим про кровавую, значит, гэбню и про то, какое веселье начнется после мартовских выборов.

- И, главное, Родина же давала мне шанс! Я два года служил в Германии. Но я теперь понимаю, почему в армию призывают в восемнадцать лет - мозгов нету никаких. Отслужил - и вернулся.

- Вы, женщины, коварные. Четырнадцать лет проживешь с вами в браке, а потом вам скажут - все, дружок, теперь вместо тебя другой дядя. Ты мне так же и с дорогой сейчас!

- Тут нельзя заработать, тут либо украсть, либо папа в Лукойле. Я тут ехал по Фрунзенской набережной - а там серьезный такой парень, богатый человек в свои двадцать четыре, видно, что из хорошей семьи, не быдло; чем, говорю, занимаешься? Да вот трубы вожу и вентили в Москву. А папа в Сибнефти у тебя? - А откуда знаешь? - Ну если б был директором завода в Соликамске, ты возил бы соль в Москву. - Ну точняк. Немногие, знаешь, удерживаются. Вез тут парня, программиста, домой - смотрю, а мы в Кунцево, знаешь, ондатровый заповедник. Я говорю - папаня-то кто у нас? В Генштабе служит. - А ты чего программист? - А все генералы, которые с ним работали, при Путине - сидят. Я, говорит, не хочу.

- В 98-ом, когда дефолт был, я вез банкира одного, еврейчик такой, лица на нем не было, в тот год даже анекдотов никто не рассказывал - так вот он мне сказал одну вещь, она у меня до сих пор стоит в ушах: "В этой стране, - говорит, - можно вкладывать только в детей". Вот я и вкладываю. Квартиру на Фрунзенской он мне, может, и не купит, но и по улицам тоже не будет шататься.

Водила мне уже брат родной к Полежаевской. "Меня зовут Вера", - "Меня Дэн!"; мы ржем уже, он констатирует, что для творческого человека у меня больно рациональный склад ума; в это же время я звоню Миросу и сверяюсь с дорогой. Дэн тормозит, я протягиваю ему денег и визитку, приглашаю в музей - и выхожу из машины.

Дойдя до миросовой двери и забыв номер квартиры, я охлопываю себя по карманам, перерываю сумку и понимаю, что телефона у меня больше нету. Что он, вероятнее всего, у Дэна в машине так и лежит.

На кухне у Мироса сидит миролюбивая Че с необъятным своим девятимесячным животом и челкой и говорит, что пора ей уже домой.

Я звоню себе по телефону, сказать Дэну, чтобы отдал телефон.

Никто не берет.

Раз, два, три, семь.

Если украл - выключил бы, думаю я, и выбросил бы симку. Может не слышать, но это вряд ли, даже музыки никакой не играло в машине. Может видеть, что кто-то звонит, но не решаться взять трубку.

Я распиздяй и не бэкаплю контактов. У меня с телефоном пропадает добрая треть важного мне народа. Оно все давно не сохраняется на симке.

Я, однако, не унываю. Может, это судьба вообще. Может, он завтра приедет в музей с моей трубкой - монтажная склейка - мы пьем чай на кухне с мамой - монтажная склейка - он надевает мне кольцо на безымянный в загсе - монтажная склейка - он встречает меня из роддома с внушительным свертком в руках.

Мы идем провожать Чернову. "Вот где-то тут, - говорю, - он меня и высадил". И звоню, с миросова телефона. И звоню. И иду. И слышу, что играет мелодия, полупридушенно, но полагаю, что просто слишком хочу ее услышать. Потом вижу, что сугроб светится. Потом вижу, что светится он маленьким прямоугольничком.

На дороге лежит, в снегу весь. Поет. Холодный.

Я прыгаю, визжу и целую его в покорябанный бочок.

Потом мы с Топором и Миросом еще пьем чай с конфетами, слушаем всякую старую аргентинскую босса-нову и учимся читать рэп по-ямайски. Ю претенда, вэт ю андестенда, бат ю гара дэйт уив эназа тен, да.

Выходим - и ни души. И снега с половину ладони намело. И мы такие одни, с Топором, посреди трассы.

Стоим минут десять, топчемся, озираемся. Едет милицейская машина; привет, чуваки, говорит Топор негромко синему корытцу с сиренами - а у меня нет регистрации. Машина тормозит перед нашими носами. Медленно разворачивается. И уезжает.

Мы стоим, раскрыв рты. Потом начинаем смеяться.

Потом едет пустая скорая помощь, тормозит, открывается дверца, и бравый белобрысый паренек лет двадцати семи, говорит - садитесь, ребят, до Ленинградки бесплатно довезу, а там поймаете.

Шли по Ленинградке потом, были уверены, что по домам нас развезет какой-нибудь микроавтобус ритуальной службы, если уж идти до логического конца.

Теперь я дома, и вставать мне в девять тридцать, но черт подери, как же мне хорошо.
  • Current Mood
    ecstatic ecstatic