Category: происшествия

(no subject)

II

когда буря-изверг
крошит корабли
пусть я буду высверк
острова вдали -

берега и пирса,
дома и огня;
океан скупился
показать меня.

чаячьего лая
звук издалека,
ракушка жилая
едет вдоль песка,

и гранат краснеет
вон у той скалы,
и вода яснее
воска и смолы -

так, что служит линзой
глянувшим извне
и легко приблизит,
что лежит на дне.

мрамора и кварца
длинны берега,
и в лачуге старца
суп у очага.

век свеча не гасла
у его ворот.
вёл густого масла
этот резкий рот,

скулы и подглазья
чей-то мастихин,
и на стенке вязью
древние стихи.

"где твоя темница?
рыбы и коралл.
ты погиб, и мнится,
что не умирал.

что-то длит надежду.
и с моим лицом -
кто-то средний между
богом и отцом.

судно кружат черти.
для тебя кошмар
кончен - счастье смерти
есть великий дар".

не сочтёт кощунством
грустный сын земли -
я хочу быть чувством
острова вдали.
в руинах

(no subject)



Вот это круто - ты полтора года как мёртв, твое имя отмыли, искупали в тералитрах слез, выпускают твои новые альбомы и клипы, и ты вечный ньюсмейкер и лидер продаж, и даже не подвергаешься за это привычным унижениям.

Он там сидит где-то в немеркнущем свете, свободный от старения, тупости и гравитации, и ни о чем-то не болит его сердце, кроме разве что маленького Блэнкета, который вообще ничего о нем не будет помнить. И столько радости в нем, и так мало общего в нем со смертью, что я только реву каждый раз, когда вижу эти невыносимые его забинтованные пальцы.
Eduardo

Тоннель в конце света

Лучшая новость месяца - группа "Несчастный случай", которой я старый преданный фанат, записала новый альбом "Тоннель в конце света" и выложила его в сеть, целиком и бесплатно. Помимо прочего, на сайте теперь лежат все до единого альбомы НС, и это по-настоящему правильный и умный поступок, по-моему. Мои самые любимые - это "Троды плудов", "Чернослив и Курага" и "Последние деньки в раю".

Что касается "Тоннеля", то мы вот сидели слушали его сейчас с Бузиным и Грином, и это, возможно, один из самых главных альбомов НС; плотный, густой, разный, непредсказуемый, точный; ни одного слабого текста, ни одного лишнего трека; я лично влюблена теперь в очень смешную "Улицу Вавилова", сардонические "Слезы мужчин", безупречную "Хо-хо", в сильнейший "Летний сон" и "Валентину", невыносимую по градусу печали; единственное, что меня гложет, это мысль о том, что где-то с "Простых чисел" в Лёше Кортневе произошла какая-то структурная перемена; все, что он писал до этого, даже самое грустное, саркастическое, острое - все равно было проникнуто нерушимой верой в то, что все как-то вырулит и наладится; какой-то подспудной, неосознаваемой, инстинктивной; всегда был виден выход, всегда выбирался такой ракурс, с которого любая трагедия становится немного фарсом; это был источник оптимизма в самом чистом и высшем смысле, почти религиозном, без ненавистного вот этого фальшивого "позитива", а в полной уверенности, что мир в равновесии, несмотря ни на что, он прекрасен, никакая сила не способна разубедить в этом; в своем хулиганском задоре, в своей дерзости, в своей любви к абсурду, переменам и экспериментам НС казались неуязвимыми.

Теперь Лёша в самой легкой песне ухитряется сказать что-то такое, от чего у тебя холодеет в животе, и становится ясно, что несмотря на все внешнее веселье и благополучие, он ходит такими безлюдными, такими ледяными, такими далекими пустынями отчаяния, с такими неодолимыми страхами борется и мучительно не побеждает, что ни о чем не удается пошутить так, чтобы у слушающего не встали дыбом волоски на руках. В любой констатации красоты он может быть настолько безысходен, будто это последняя доверенная ему красота. Я не знаю, что произошло, обычно такие вещи мало или совсем не связаны с внешними событиями, но все эти "кончается время, отпущенное для ответа", "в твой разоренный разум на рассвете/ введёт войска твое сорокалетье", "если ты любитель семейной жизни - казнь ты выбрал сам/ над златом чахни, над чадом кисни, забудь, что был пацан" пугают сильнее любого черного русского рока, особенно если хорошо знать весь репертуар НС. После "Простых чисел" с его "Сеньором Панталоне", "Ржавой водой" и "Каширским танго" было очень не по себе, а теперь и вовсе жутковато - что же там такого происходит внутри непоправимого, что больше ничего не утешает.

Очень верю, что это период такой, и дальше развеется и попрозрачнеет.
в руинах

(no subject)

Я знаю, в каком году он впервые появился на сцене, что он пел на пробах для лейбла, в каких телешоу участвовал в десять лет, сколько раз менялась за карьеру его прическа, когда он сломал нос, когда потребовалась вторая ринопластика, в мюзикле какого года сыграл Страшилу, когда он заболел витилиго, начал светлеть и до каких пор скрывал это, когда познакомился с Квинси Джонсом, на съемках рекламы чего на него упал осветительный прибор и спалил ему затылок, в какую ногу его укусил ядовитый паук и что потом было, когда он купил ранчо и почему назвал его так, все по годам его диски и треклисты этих дисков, сколько раз он был введен в Зал Славы, в каком отеле остановился на первых гастролях в Москве и написал там знаменитую песню, когда познакомился с Лизой Марией, на какой церемонии поцеловал ее прилюдно и что сказал при этом, когда развелся с ней и что она написала на myspace сразу после известия о его смерти, когда познакомился с Маколеем Калкином и почему попросил его быть крестным его детей, сколько заплатил Дебби Роу за отказ от родительских прав, откуда Блэнкет, почему Элизабет Тейлор; я знаю, что он снялся в шести фильмах, из них два документальных о нем самом, и видела эти фильмы; я пересмотрела всю доступную home video хронику про детство Принса и Пэрис, все интервью с Опрой, все интервью Jacksons 5 в голимых шоу для домохозяек семидесятых годов, все его разговоры с полицией, и как полицейские заперли его однажды в туалете на 45 минут и курили вчетвером в дверную щелочку; когда начался некроз тканей, когда его мимика стала окончательно неродной; я знаю год, когда он стал красивым, год, когда перестал навсегда; я знаю, что, вопреки всему, он был счастливым человеком, отличным отцом и - гением; я знаю, что люди смертны, боги тоже, и его смерть сделала для его мифа, над которым он так корпел, не меньше, чем жизнь; со дня его ухода я пару раз в месяц провожу бессонную ночь в ютьюбе, отыскивая все новые и новые куски паззла и все жду, когда он сложится в цельную картину и меня перестанет так колбасить; но колбасит только пуще, и я не понимаю, как справиться с этим: то ли книгу сесть писать про него, то ли раскопать ту первую кассету Bad, которую мне подарили в восемь лет, и стереть ее, то ли придумать себе осознанный сон, где поговорить уже с ним; я даже не знаю толком, что меня так мучает - да, он правда был, вот такой, умудрился сделать вот столько, побыть десятком разных людей с одинаковой улыбкой, умереть до старости от передоза, какой молодец, все как по-писаному; чего подыхать, он лет пятнадцать уже не был тем, от чего так захватывало дух в детстве; но я не могу, не могу, это бред какой-то, голимый Оззи Озборн жив, здравствует и собирается в Москву с гастролями, а его нет, нет навсегда, и я как будто тоже немножко среди тех, кто его травил и предавал; это какая-то почти религиозная история, мне за него больно физически, Лимонов писал о нем колонку в GQ как о последнем святом, и как ни дико это звучит, у него ведь абсолютно мессианская биография - все вершины надо покорить и все ады пройти, чтобы умереть наконец и покоиться с миром; какая-то невероятная статистика по самоубийствам среди его фанатов за прошедший год; все уже, все, Sony заключила контракт с Джексонами на семь лет вперед, в ноябре выйдет диск неизданного, он никуда не делся, мы даже услышим его новые песни; только мы что-то очень важное проебали, пока хихикали над его фотографиями из Бахрейна, что-то безумно важное, и теперь уже никогда не будет шанса ничего поделать с этим.


Ole

Одно их самых, пожалуй, глубоких высказываний о том, как человеку нужно выстраивать взаимоотношения с собственным дарованием, во избежание травм, самоубийств и недоразумений; год с лишним люблю Элизабет Гилберт, как сейчас понимаю - не зря.

Рядом с кнопкой play есть плашечка, в которой нужно выбрать субтитры на русском - и наслаждаться.

Вечно молодым, вечно пьяным


(c) Катя swep


Ладно, страх смерти худо-бедно преодолён - здорово помогают в этом пару месяцев в Индии, последний фильм Гаспара Ноэ и великая книга Дэвида Иглмена (на русский ее перевела Шаши Мартынова, она же придумала сделать ее аудиоверсию, в записи которой поучаствовали очень многие мои друзья: Саша Гаврилов, Миша Калужский, Лена Грачева, Дима Ермилов, Миша Штерн и другие, и получилась настоящая опера о смерти и всех тайных преимуществах перед жизнью).

Что до страха старости, то он какой-то животный, неистребимый и истошный; ничего его не берёт - ни живые концерты семидесятилетных рокеров, ни фильмы про пятидесятилетних блистающих дурочек на высоких каблуках, с абсолютно подростковыми проблемами, ни "Дориан Грей", из которого ясно, что вечная молодость - испытание похуже бессмертия: безнаказанность, изгойство и неприкаянность; сорок тысяч раз повтори себе, что у тебя неплохая наследственность, что пластическая хирургия и биотехнологии за пятнадцать лет, через которые ты начнёшь полистывать соответствующие каталоги, уйдёт так далеко вперёд, что никто и заметить не успеет никаких кардинальных изменений, что старость, которой ты так боишься, - не в морщинах, не в немощи, не в плохих зубах и слабом зрении, а в ханжестве, зашоренности, нытье, паранойе, боязни малейших перемен, менторстве и всём том гремучем старпёрстве, которого ты уж точно никогда себе не позволишь, поскольку просто родилась в другое время и при других обстоятельствах росла; ты была себе панк, кидалт и разгильдяй и пребудешь панк и разгильдяй до восьмидесяти лет, люди не меняются, посмотри на Вивьен Вествуд, Клинта Иствуда или Вуди Аллена, разве старость сделала их неприятными людьми? Отобрала талант? Заставила гундеть и жаловаться? Старость ведь не включается в одну минуту, как сигнализация в магазине, не настигает, как возмездие, не обнуляет тебя, делая из весёлого улыбчивого парня гадким сварливым старикашкой - ты будешь таким же, эй, просто лицо твое сильно подпортит полувековое воздействие гравитации и наощупь ты будешь, как бумага в индийских блокнотах, сухой и шероховатый; аааа, и вот тут всё равно паника; паника; паника.

Через пару лет, хочется верить, меня отпустит; мужчины старше тридцати пяти перестанут, наконец, восприниматься мною как старшие товарищи, лет на семь уже пережившие собственную сексуальность, я отвыкну в мертвенном освещении вагона метро высматривать на себе в отражении под надписью "не прислоняться" первые признаки распада: ага, вот оно, под глазами, от носа к углу губ, добро пожаловать; пока я мучительно переживаю факт, что все перестали говорить мне "откуда вы это знаете в вашем возрасте", потому что мне вообще-то давно уже положено; что Леди Гага младше меня на две недели и зарабатывает безумные миллионы; что у мальчиков, которые нравятся мне, стало страшно спрашивать про возраст - выяснится, что двадцать, что ты ответишь? Ничего; ты бросишься напуствовать, умиляться, да еще и угостишь выпивкой: у тебя включится материнский инстинкт. Лучше не спрашивай; лучше не подходи.


jon kortajarena. ему 25, так что все в порядке.
mouth (c) slovno

Краденое семечко

гляди, плывет беспамятный прохожий, глазами внутрь, ему давно не спится; он догоняет и догнать не может, и вскоре понимает, что не надо; перебирает имена и лица, и каждого из них несет в руке, и каждого – в котомке, в рюкзаке, во рту, в окаменевшем кулаке – как краденое семечко из Сада.

не жги огня, живой листвы не трогай, ты можешь оглянуться - и остаться, не слушая того, кто говорит: идем со мной, я покажу дорогу; кто говорит: любовь растет из братства, из тайной смерти, из открытой раны; идем скорей - она уже внутри. я покажу дорогу, что темней ночного застывающего леса, незрячего колодезного глаза, воды в оправе ивовых корней; темнее двери в заповедный сад, темнее сердца, спящего до срока; идем со мной, я покажу дорогу, уже рассвет, и повернуть назад - немыслимо.
как плакать о живом.
как спрашивать – о чем узнать не вправе.
как выйти прочь, закрыв лицо от яви
беды неисцелимым торжеством.


(c) Катя Перченкова, прекрасная.
зима

Нет, не увидимся

Нет, не увидимся.

Нечем будет увидеться.

Только здесь, понимаешь, существуют эти пленительные частности: у книг разные обложки, у людей бесконечно несхожие разрезы глаз, снег - не то, что дождь, в Дели и в Москве одеваются неодинаково, крыса меньше собаки, шумеры вымерли раньше инков - только тут все это имеет значение, и кажется, будто - огромное; а там все равны, и всё одно, и всё - одно целое. Вечность - это не "так долго, что нельзя представить", это всегда одно и то же сейчас, не имеющее протяженности, привязки к точке пространства, невысчитываемое, невербализуемое; вы не найдете там друг друга специально для того, чтобы закончить разговор, начатый при жизни; потому что жизнь будет вся - как дневник за девятый класс: предметы, родительские подписи, домашние задания, рисуночки на полях, четвертные оценки - довольно мило, но вовсе не так смертельно важно, как казалось в девятом классе. Тебе в голову не придет пересдавать ту одну двойку по литературе в конце третьей четверти - нахамил учительнице, словил пару, вышел из класса посреди урока, хлопнув дверью. Забавно, что дневник сохранился, но если бы и нет, ты бы мало что потерял - во-первых, у тебя десять таких дневников, во-вторых, этот далеко не самый интересный, вот в дневнике за второй были куда смешнее замечания; может статься, ты из всей жизни, как из одной недельной командировки куда-нибудь в Петрозаводск в восемьдесят девятом, будешь вспоминать только вид на заснеженную Онегу, где сверху сливочно-белое, снизу - сахарно-белое, а между белым и белым - горизонт, и как девушка смеется в кафе за соседним столиком, красавица, волосы падают на плечи и спину, как слои тяжелой воды в грозу - на лобовое стекло; может, ты из всех земных языков запомнишь только две фразы из скайп-переговора, из всех звуков - чиханье маленького сына; и всё. Остальное действительно было низачем. Славно скатался, но рад, что вернулся и обратно еще долго не захочется - в скафандре тесно, он сильно ограничивает возможности перемещения, приходит с годами в негодность, доставляет массу хлопот - совершенно неясно, что они все так рыдали над твоим скафандром и целовали в шлем; как будто он когда-то что-то действительно определял в том, кем ты являешься и для чего пришёл; по нему ничего непонятно, кроме, может быть, твоей причастности к какому-нибудь тамошнему клану и, может быть, рода деятельности - воин там, земледелец, философ; тело - это просто упаковка из-под тебя, так ли важно, стекло, картон или пластик; можно ли по нику и внешнему виду какого-нибудь андеда в Варкрафте догадаться, что из себя представляет полноватая домохозяйка из Брюсселя, которая рубится за него? Да чёрта с два.

Мы нет, не увидимся; не потому, что не захотим или не сможем, а потому же, почему мы не купили себе грузовик киндер-сюрпризов, когда выросли, хотя в детстве себе клятвенно обещали: это глупо, этого не нужно больше, другой уровень воприятия, сознания, понимания целесообразности. Прошлого не будет больше, и будущего не будет, они устареют, выйдут из обращения, как ветхие купюры, на которые давно ничего не купишь; потому что измерений станет больше, и оптика понадобится другая, и весь аппарат восприятия человека покажется старыми "Жигулями" по сравнению с суперсовременным аэробусом. И все вот эти любови и смерти, разлуки и прощания, стихи и фильмы, обиды и измены - это все будет большой железной коробкой из-под печенья, в которой лежит стопка вкладышей из жевательной резинки Love Is, которые ты в детстве собирал с таким фанатическим упорством, так страшно рыдал, когда какой-нибудь рвался или выкрадывался подлым ребенком маминых друзей; и ты после смерти не испытаешь ничего по отношению к этому, кроме умиления и печали: знать бы тебе тогда, какие это мелочи все, не было бы ни единого повода так переживать. Там все будет едино, и не будет никакой разницы, кто мама, кто я, кто мёртвый Котя, кто однокурсница, разбившаяся на машине восемь лет назад; личности не будет, и личной памяти не станет, и ее совсем не будет жаль: все повторяется, все похоже, нет ничего такого уж сверхуникального в твоём опыте, за что можно было бы так трястись: эй, все любили, все страдали, все хоронили, все корчились от отчаяния; просто тебе повезло, и ты мог передать это так, что многие себя узнавали; ты крошечное прозрачное стрекозье крылышко, обрезок Божьего ногтя, пылинка в луче, волосок поверх кадра, таких тебя триллионы, и все это - Бог; поэтому мы не увидимся, нет. Мы - как бы это? - срастёмся. Мы станем большим поездом света, который соберёт всех и поедет на сумасшедшей скорости, прокладывая себе путь сквозь тьму и отчаяние; почему ты бываешь так упоительно счастлив, когда кругом друзья, и музыка, и все рядом, и все такие красивые, и все смеются? Почему это будто Кто-то вас в этот момент фотографирует, снимает кадр, совершенно отдельный от течения жизни, восхитительный, пиковый, вневременной? Вот такое примерно чувство, только ты не можешь сказать, кто ты точно на этой фотографии. Это не очень важно, на самом деле. Просто - кто-то из них. Кто-то из нас. Кто-то.

mouth (c) slovno

И что же мы видим



(c) pavolga, которой одной позволено ронять меня в снег при 15-градусном морозе

и вот что я имею сказать:

боли глупо бояться. душевная служит важнейшим из уроков и - исчерпаема, рано или поздно. физическая и вовсе ерунда.

в том, чтобы быть несчастным, нет решительно никакой заслуги и доблести.

надо очень любить то, чем занят. и, если не любишь, бросать это к чёртовой матери.

от того, кто заставляет оправдываться, следует держаться подальше; он не любил и не любит, что бы ни врал.

нет врагов и друзей. есть поставщики уникального опыта.

самое настоящее счастье - это что-нибудь создавать; дарить; и просить прощения. большего не существует.

смерть существует только в очень узком, физическом смысле, и отменить тебя неспособна. по-настоящему страшные штуки - это старость и бессилие. и то, и другое от возраста вообще не зависит и способно наступить в любой момент.


теперь точно спать.
крышеснос (с) 4uzhaya

Как жить, чтоб быть любимым

Господи, всю свою жизнь
я хотел быть сизой уткой
или по крайней мере — быть абсолютным монархом
вместо этого
про меня написали десяток статей
(www.levin.rinet.ru):
«Очищение возвышенным криком»
«Буйный цветок неокрепшего неомодерна»
«Слово–субъект в полифоническом тексте»
и даже
«Новая искренность, новая чувственность, новое слово».
Господи, на что ж ты потратил
мою бесценную жизнь.


(с) Дмитрий Воденников

и ещё



С днём рождения, Дима.

Я вас очень люблю.