Category: транспорт

нежилое

в разное время написались три текста и оказались циклом

***

город исчезает под толщей осени, делаясь нерезким, бесшумным, донным,
всякий вышедший покурить ощущает себя бездомным,
и ко входам в метро, словно к тайным подземным домнам
сходят реки руды

восемь лет назад мы шли той же дорогой, и все, лестницы ли, дома ли, -
было о красоте, о горечи, о необратимости, о финале;
каждый раз мы прощались так, будто бы друг другу пережимали
колотую рану в груди

дорогая юность, тебя ещё слышно здесь, и как жаль, что больше ты не соврёшь нам.
ничего не меняется, только выглядит предсказуемым и несложным;
ни правдивым, ни ложным, ни истинным, ни оплошным.
обними меня и гляди, как я становлюсь неподсудным прошлым.
рук вот только не отводи

20 октября 2011

***

волшебнику

свет скользит по стеклу купе, по казённым, с печатями, занавескам,
и случайным отблеском ловится в нём, нерезком,
мое сердце, что падает вниз с моста и ложится с далёким плеском
на ладони днепра

так давно я учусь умирать легко, что совсем утрачивается навык
жить помногу и с гордостью, как это водится у зазнаек;
всякий поезд, в котором я, ближе к ночи заваливается набок,
обращается в прах

где тот голос, что вечно пел из тебя, паршивца
лишь о том, что терять легко, если раз решиться,
хороша лапшица, ткань бытия продолжает шиться,
а потом запнулся и произнёс: "прости, я в тебе ошибся",
и ты нем и неправ


2 января 2012, поезд Киев-Москва

***

кто нас сделал такими тяжелыми, даже плачется чем-то твёрдым,
словно длинные грифы замкнуло одним аккордом,
словно умер в пути и едешь, и едешь мёртвым,
не смыкаешь очей

отсоединили контакт, и огонь, что был зрим и вещен
и пронизывал кровь, пейзажи, детей и женщин,
разложился на циклы пикселей, знаков, трещин,
а совсем не лучей

эта боль так стара, что определяет мимику, взгляд и почерк,
ледяным металлическим наливается возле почек,
и кто там вокруг ни бегает, ни хлопочет -
ты повсюду ничей


6 января 2012

Зов крови

Нестерпимый и прекрасный текст Захара Прилепина в "Огоньке".
Обнимаю Захара, как брата.

Однажды неспешный индус с ласковыми глазами привез нас с Бузиным в аэропорт Даболима минут за семь до отлета. Мы ерзали в машине, мы бежали, потели, орали, мы звонили в авиакомпанию и песенку "Трансаэро, Трансаэро, взлетают в небо лайнеры", которая ввинчивается в мозг намертво, прослушали раз тридцать подряд, спустив все последние рупии на счету, но оператора так и не дозвавшись. Я бросила сумку, села на лавочку и стала хохотать. Бузин решил, что я сошла с ума и начал осторожно извиняться, неизвестно за что. Мы вернулись в Сиолим, спросили, когда следующий рейс из Гоа и выяснилось, что через три дня. Через три дня у меня должна была быть презентация "Фотосинтеза" в Артефаке. Я прилетела в кедах, али-бабах и полосатой повязке, 27 ноября, в снег и слякоть, села в машину к Скелету, через полтора часа вышла у Артефака, сняла рыжую непальскую куртку и попросила у девочки из зала экземпляр "Фотосинтеза", чтобы увидеть его впервые, порадоваться и начать читать оттуда стихи.

Однажды хваленая Нокиа начала отрубаться посреди разговора и перестала показывать мне сообщения, которых было две тысячи в папке "Входящие", в том числе и страшно дорогие сердцу. Когда у меня из-за этого, как фишки домино, одна за одной начали обрушиваться встречи - я опаздываю и не могу позвонить, а нужно уже ехать в другое место - я встала посреди коридора, расфигачила телефон о кафель и мгновенно успокоилась. Предыдущая Нокиа поступила со мной также - я выключила ее и отдала на КПП в рязанской женской колонии для несовершеннолетних, и после этого она не включалась, пока ей не сделали лоботомию и не перепрошили. Спустя пару минут, правда, собрав фрагменты корпуса, я вспомнила, что завтра мне ехать на съемки в Смоленск. Что телефон режиссера у меня только в списке контактов, номер поезда и время отправления в последней смске, и у нас ни одного общего знакомого. Я спросила у добрых френдов, когда и откуда люди обычно уезжают в Смоленск под вечер, мне сказали, что с Белорусского есть прямо такой поезд в 23.54. Я взяла сумку, приехала на вокзал, нашла поезд на Смоленск и двинулась вдоль него, высматривая знакомые затылки. И уперлась в оператора Артемьева, которых сидел на черных кофрах с техникой и страдал. Вышел режиссер, второй режиссер Катя, и они обнимали меня так, как будто я вернулась с войны. Они меня даже по громкой связи успели объявить, хорошо, что не в федеральный розыск. Мы провели чудесные десять дней в Смоленске и сняли смешное кино.

Сегодня я проснулась в половину четвертого и увидела восемнадцать пропущенных вызовов на мобильном. Четырнадцать из них были с одного и того же номера - девушка Алена вызвала мне такси, оно подъехало в 13.30, и она звонила мне сказать, чтобы я выходила. Телефон стоял на беззвучке, а я спала, потому что очень устала.

Потом Алена перезвонила мне, и я, объятая жгучим стыдом, сказала, что мне необходимо врать, чтобы не вызывать такого отвращения - говорить ей, что я спасала ребенка из-подо льда и не могла взять трубку, вела по другой линии мирные переговоры с сепаратистами или слушала, как мне делает предложение Робби Уильямс и тайно выключала в кармане звук у разрывающегося телефона, чтоб его не отвлекать. Но нет, Алена, у меня просто нет мозга и я забыла, что мы договаривались. Она сказала, что рискнет еще раз прислать за мной машину и написала "Da pomojet vam mirozdanie".

Мы шли как-то раз с эфира с Тимсоном и Кукариным и придумывали волшебную страну Проебалтику, откуда мы все родом. Там высятся небоскребы зеркальных проебанков и проебирж, неоновыми вывесками манят вечерами проебары, а по утрам смешливые проебабушки продают в пекарнях румяные проебулки.

Даже если думать, что ты давно уехал, завязал с юношеской проебольной сборной и переродился - твои корни никогда не дадут тебе забыть, где твоя родина.
Eduardo

ОАХ

Сыграли с Армахой спектакль о том, какими хотели быть взрослыми в детстве. Армаха хотел вырасти геологом, даже - геммологом, читал в шесть лет "Беседы о геммологии" Спартака Фатыховича Ахметова; хотел бродить один в дутой куртке и бороде и изучать камни. Вырос и стал психотерапевтом, кандидатом наук, хотя иногда уходит в пустыню и собирает там фульгуриты, камни, образующиеся от попадания молнии в песок. Мои детские дневники, которых мама мне тут отдала целый ящик, в основном исписаны тем, что все, кто не отвечает мне взаимностью, потом будут обязательно горько жалеть; что нужно вырасти и выйти замуж за Лео ДиКаприо - но Лео ДиКаприо грянулся оземь и обратился тяжелым мрачноватым быком с вертикальной складкой между бровей, ничего общего с тем, за что хотелось замуж. Обещала никогда не смеяться над тем, что говорила и писала в десять. Обещала, когда вырасту, не лезть к детям с пьяным умилением, потому что только дети знают, как это отвратительно выглядит. Хотела угадывать все, что играет по любому радио, эмигрировать в страну Оз и научиться всерьез обижать - потому что когда ты маленький и орешь на взрослого, он говорит "это у него в школе ужасная нагрузка", оправдывая тебя перед другими взрослыми, и совершенно не злится. Это унизительно.

Общим голосованием художником вечера выбрали Бузина, случайно попавшего под раздачу - выбрали за нонконформистскую стрижечку, нежный псевдоним (острая борьба между Сколиозом, Лосём и Мадам Грицацуевой) и обаяние скромности. Бузин вышел и рассказал три душераздирающие истории - о том как в детстве, стоя наказанным лицом к шкафу в детском саду, слезы затекают в уши, потому что шкаф высоченный, а ты смотришь на самый верх - обещал себе никогда не наказывать своих детей, особенно так несправедливо. О том, как умирал по железной дороге в "Детском мире", хотел такую купить себе, настоящую, потом вырос и видел в Германии такую, на территории бывшего портового склада - вокруг дороги игрушечные пляжи, мосты, горнолыжные трассы, озера, "докторишки и мусоришки"; взял в магазине похожую на ту, их "Детского мира", пытался собрать сам, не выходило, "были крошечные, едва различимые глазом детали - офисный телефон, например, из какой-нибудь маленькой конторы мог под ноготь забиться". И о том, как мечтал сделаться главным редактором журнала. Вызванные из публики Ненаказывание Детей, Железная Дорога и Главный Редактор объясняли Бузину, зачем он о них мечтал; Главред покорил Бузина тем, что в детстве у него была железная дорога, немецкая, пускала - внимание - дым колечками из трубы, и он пах - и тут Бузин издал стон и обнял Главреда, как брата.

Вручали премии, желанные в детстве - Армахе за открытие: сращивание четырех кристаллов в один, я была Вернадский и вручала Ленинскую, за революционный прорыв в прогрессивной науке. Мне - гран-при телевизионного конкурса "Утренняя звезда", Армаха играл Юрия Николаева - лет в пять-шесть не было слаще мечты, чем спеть там и всех победить. Девушке в красивой косынке вручили - впервые, кажется, за историю спектакля - Нобелевскую премию мира, от имени королевской четы Швеции. Покорила меня рыжая барышня, мечтавшая о том, чтобы Тимур Кизяков из нечеловеческой воскресной программы "Пока все дома" пришел к ней в гости, как к жене какого-нибудь "супер-пупер чувака" и подарил им гжелевский чайник с фирменным логотипом. Я была Тимуром Кизяковым, это же ясно, Армаха играл Знаменитого Чувака, они рассказывали мне о своей любви за пряниками и баранками, и, ну правда, кто не помнит этот чайник, это же травма на всю жизнь; после "Пока все дома" шли всегда "Непутевые заметки", а я и подавно могу спеть все диснеевские заставки к воскресному блоку мультиков, от "Он добрый и славный, мой друг самый главный, он мишка, плюшевый мишка" до "Утки! У-у! Каж-дый день в те-ле-про-грам-ме утки!"

Влетела за семь минут до начала спектакля, в экспрессе из аэропорта ездить прекрасно, а вот путь от Павелецкой до Сокола занимает полтора часа на машине.

Слава богу, ничего не пропустила! ) Спасибо.
зима

Одесса



Они встретили меня на пороге мятые, сонные и родные, Господи, она похудела, ты посмотри, у нее лицо стало меньше, ты будешь есть, Гаврош, заткнись, получишь по голове, нормально, эта кацапка приехала и требует морса, вот тебе моршинська негазована - дякую - трымай, что твои мужики, тебе надо в Нью-Йорк, как мама, мы сняли шторы и больше не вешали, Господи, ну как будто не уезжала.

Я жила здесь три недели в июле и августе, Гаврош по-прежнему говорит "йоу!" и "пока!" невпопад и трясет когтистыми лапами клетку, из окна кирха, в углах дома корзины с игрушками; мы едва ли пару раз обменялись смсками за прошедшую осень, но это не потому, что я бесчувственное бревно, а потому что я - правда - не уезжала; я засыпала, и мне снилось, как Лена заваривает чай в три чашки, ставит их на стол в гостиной и я почему-то больно и неуместно чувствую, что - семья.

"Ты написала, что приедешь, - говорит, - и я сразу пошла проверять, есть ли в доме самбука".

В Одессе осень, пусто, вышла из вагона и упала сразу в долгий, огромный, торжествующий колокольный звон на всю Пантелеймоновскую. Чувствуй, говорю себе, чувствуй, как же надо было намаяться, чтобы сюда вернуться, ну, вот этот воздух, вот эти бабушки, как ты любишь - а у самой не ликование, как если приехать на выходные в дивный город за тридевять земель, а неимоверное облегчение - как у той девушки, с которой мы ехали в поезде из Москвы: она три месяца по двенадцать часов без выходных строила вантовый мост во Владивостоке, с материка на остров Русский, иногда в ночную смену, а теперь отпустили на месяц домой, к маме и дочери. Мама звонит ей и говорит, что приготовит деруны со сметаной, как она любит, и ей хватает сил, чтобы улыбнуться.
Eduardo

(no subject)


Посмотреть на Яндекс.Фотках
(c) Нина doktorsha, июль 2010, виноградники под Одессой

У брата в гостиной играет Дайана Кролл. Всю ночь шел дождь, но сейчас в небе просветы. Я сижу на подоконнике, скрестив ноги по-турецки, и обозреваю город с высоты пятнадцатого этажа. Однажды я вернулась сюда после долгого разговора с --, был дождь, и я сидела на подоконнике всю ночь и смотрела - на то, например, как первый утренний троллейбус проползает двадцать метров, как раненый, и встает, проползает и встает, рассыпая над собой яростные трескучие искры.

Я себя в очередной логический тупик загнала, отсюда, с пятнадцатого этажа дома по улице, названной в честь прадедушки Кости Щ, а значит, и моего тоже - отсюда все это выглядит большой неправдой. Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым покоряются моря.
Eduardo

Питер ждал

- Нет, ну это ужас же. - говорит мальчик лет шести, только выросли новые передние зубы, своей маме в автобусе, идущем вдоль Невского проспекта.

- Что ужас?

- Я вешу двадцать три килограмма. В пять лет я весил двадцать. Сколько же я буду весить в одиннадцать?!

***

Узнала девочка у Московского вокзала, сфотографировала, узнала девочка за кассой в Лаше, и вот сейчас, пока я это писала, постучали в дверь и сказали, что ко мне посетители. Принесли букет белых хризантем с запиской: "Спасибо, что с нами. Питер ждал".

А? )

***

Вот вам свежей, сегодняшней Невы в самом широком ее месте, неба над Невой и деревьев Летнего сада.





Eduardo

Приехала

Бу провожает в ночи, стоит на перроне у поезда, ничего не слышит сквозь стекло, смеется; я пишу пальцем в воздухе, в обратную сторону - Скелету привет, он кивает, пишет пальцем в обратную сторону прямо по стеклу, я читаю, киваю и уезжаю.

Утром на Московском вокзале солнце, и буквы светятся: Держи дух высоко.

***

Я живу в клевом хостеле на углу Невского и Владимирского, из окна у меня видно крупную надпись "Шаверма", и даже спится тут с куда большим наслаждением, чем дома.

Питер работает.

Пойду гулять.

Вдогонку

Лучше всего, конечно, когда по трем словам ищешь цитату, а выпадает запись в твоем собственном журнале четырехлетней давности.


Г о л о с. Он спросил "Как проехать в Аркадию?" Я отвечаю.

Вы садитесь на пятую марку.

Вы хотите, вы садитесь в троллейбус.

Вы хотите, вы садитесь в трамвай.

Но вы сели и вы едете.

И вы едете, пока совсем не остановились.

Когда вы совсем остановились, вы приехали.

Когда вы почувствовали, что вы приехали, вы сошли.

Тогда вы идете прямо.

Никаких вверх, никаких вниз, никаких налево, никаких направо... Да, я нудный, но я же хочу, чтобы вы пришли.

Когда вы пришли, вы почувствуете.

Вы увидите, что там все купаются. Раздевайтесь и купайтесь сами. Вы поняли меня? Это и будет Аркадия, чтоб вы были здоровы.


(с) Жванецкий
Eduardo

(no subject)

Время, давай так: ты оставляешь мне моих друзей живыми, неспокойными, распевающими в обнимку "Старый гей, старый гей, старый гей стучит в окно/ Приглашая нас с тобою на прогулку", носящими низкие джинсы, глупые майки, кривые ухмылки, извечные понты, дающими клятвы и обещания, которых они не сдержат, бессонными, похмельными, непоследовательными, как дети, ломающими табуретки собственными задницами и в ту же секунду швыряющими их в открытое окно, завязывающими двери на свитер, когда запираются в темной комнате тискаться с девочкой, сентиментальными, ноющими, стреляющими у меня двести рублей на такси - а я готова до конца жизни слушать с ними альбомы 1996-2003 гг. выпуска, валяясь рано утром на матрасах, ероша им жесткие седеющие затылки и выпевая простуженным голосом концы фраз в песнях, потому что начал никто не помнит, конечно - через пару лет мы будем выглядеть в глазах семнадцатилетних окончательными старпёрами, время, они даже имен-то таких не знают - но я готова, только оставь мне моих, пусть ладно, не такими, как тогда, когда нас заставали ночью целующимися на кафедре в главной аудитории факультета, но хотя бы такими, как теперь.




В эту ночь дивным цветом распустится
папоротник
В эту ночь домовые вернутся домой
Тучи с севера, ветер с запада,
Значит скоро колдунья махнет мне рукой

Я живу в ожидании чуда как маузер в кобуре
Словно я паук в паутине, словно дерево в
пустыне,
Словно черная лиса в норе
Холодно мне в горнице,
Двери не откроются,
Ключи у рака, а рак на горе

Я бежал сквозь подзорные трубы
От испуганных глаз детей
Я хотел переспать с русалкой,
Но не знал, как быть с ней
Я хотел обернуться трамваем
И въехать в твое окно
Ветер дует с окраин,
Нам уже все равно
Ветер дует с окраин,
А нам все равно

Будь моей тенью, скрипучей ступенью,
Цветным воскресеньем, грибным дождем
Будь моим богом, березовым соком,
Электрическим током, кривым ружьем
Я был свидетель тому, что ты - ветер,
Ты дуешь в лицо мне, а я смеюсь
Я не хочу расставаться с тобою
Без боя, покуда тебе я снюсь -
Будь моей тенью

Хорошо танцевать на углях,
C тем, с кого как с сосны смола,
Хорошо поливать молоком
Юные тела
Хорошо обернуться трамваем
И въехать в твое окно
Ветер дует с окраин,
Нам уже все равно
Ветер дует с окраин,
А нам все равно